Шум как перформанс в отечественной нойз-сцене

Большинство людей слышат слово «шум» и морщатся. Это что-то мешающее, лишнее, от чего хочется закрыть окно или выключить звук.

Это исследование о тех, для кого шум является языком. О том, как он им становится и что через него говорится.

Есть музыка, которую слушаешь. И есть музыка, которая воздействует без спроса. Нойз относится ко второй категории. Он не предлагает себя фоном и не подстраивается под настроение слушателя. Он врывается, давит, иногда пугает. И именно в этом его честность.

Нойз — один из самых прямых способов высказаться. Не потому что он громкий, а потому что он не притворяется. В нём нет мелодии, которая смягчает неудобное. Есть только звук в его сыром виде и то, что автор в него вложил.

Знакомство с нойзом произошло случайно: через записи выступлений, через треки в рекомендациях. Первая реакция была чем-то средним между раздражением и любопытством. Захотелось понять: зачем это делается и что здесь происходит.

Чем дольше изучаешь тему, тем яснее становится, что это не просто экспериментальная музыка для узкой аудитории. Это отдельная культура со своими площадками, своей историей и своими людьми, которые выходят на сцену и делают из шума перформанс, высказывание, или событие.

В первой части объясняется, что такое нойз как художественный язык и почему живое выступление в нём важнее студийной записи.

Вторая часть посвящена российской сцене как экосистеме: кто её составляет, где она собирается и как себя осмысляет.

В третьей части речь идёт о конкретных людях и проектах.

Четвёртая часть подводит итог.

Исследование сознательно сужается до российской сцены. Не потому что зарубежной не существует, а потому что фокус здесь важнее широты охвата. Здесь есть своя история, свои площадки и свои герои, которых достаточно для полноценной картины.

Артисты выбраны не по принципу наибольшей известности, а по тому, насколько в их практике виден момент высказывания: нечто, выходящее за рамки просто звука.

Целью исследования является изучение нойза как художественного языка и перформативной практики на материале российской сцены. В рамках этой цели рассматривается, каким образом шум функционирует как форма высказывания, какую роль в этом играет живое выступление и как конкретные артисты и институции формируют сцену изнутри.

Гипотеза же состоит в следующем: нойз как художественная практика реализует себя в первую очередь через перформанс, а не через запись. Именно в живом выступлении шум перестаёт быть просто звуком и становится событием, в котором тело артиста, пространство и аудитория участвуют на равных. Это означает, что изучение нойз-сцены требует внимания не только к музыкальному материалу, но и к тому, как и где он существует физически.

Нойз редко существует в вакууме. За каждым артистом стоит место, где он выступает, люди, с которыми он пересекается, и структуры, которые делают это пересечение возможным.

Российская нойз-сцена держится на нескольких точках сборки — коллективах и медиа, которые формируют её изнутри.

Московская Шумовая Мануфактура — независимое объединение московских музыкантов, работающих на стыке пост-индустриала, экспериментального звука и нойза. Участники не ограничивают себя инструментами или жанром: в ход идёт всё — голос, полевые записи, самодельные устройства, синтезаторы, железный хлам. Состав на каждое выступление собирается заново, и именно в этой подвижности главный принцип существования объединения.

Железный хлам и металлолом, найденный на территории бывшего НИИ Драгметаллов, дополненный вибромоторами. Промышленный мусор получает возможность снова звучать — объекты, которые отслужили своё, становятся источником звука. Материал берётся не из студии, а из реальности, и именно в этом суть.

Проект показывался на выставке объединения ШНК BLANK_SPACE в арт-кластере Very Strong Place.

«Шаро-Фоминск» — экспериментальная аудиовизуальная работа, построенная на исследовании звука через пространство, акустику и визуальную среду. В центре проекта находятся заброшенные сооружения «Шары», которые из бывших военных объектов превращаются в временную площадку для шумовых импровизаций и ритуализированного перформанса.

Видеоряд сочетает индустриальные текстуры, природные ландшафты и мифологические образы, создавая ощущение промежуточного пространства между документальной фиксацией и абстрактной звуковой партитурой. Звук здесь становится не сопровождением изображения, а самостоятельной средой, формирующей восприятие пространства и действия.

Проект особенно интересен тем, как переосмысляет утилитарную архитектуру через акустику и коллективный перформанс. Бетонные купола, ранее предназначенные для военных систем, начинают функционировать как резонаторы, сцена и инструмент одновременно. Это превращает пространство в живую систему, где архитектура напрямую участвует в создании звуковых композиций.

В 1914 году на пересечении Малой Садовой и Итальянской было построено здание для Петербургского Благородного собрания. После революции там находились Пролеткульт и кинотеатр, а в 1933-м обосновалось Ленинградское радио. В первой студии репетировали Седьмую симфонию Шостаковича — ту самую, что звучала в блокадном городе.

В 2019 году сюда переехал оркестр musicAeterna под руководством Теодора Курентзиса и превратил здание в культурную резиденцию. Она объединяет творческие и образовательные программы, авторские экспериментальные и исследовательские проекты, охватывающие различные области современного искусства. Именно здесь в 2023 году появилась серия «Башня из слоновой кости» — нойз и экспериментальный звук внутри академических сводов, без потери идентичности с обеих сторон.

Серия концертов началась в мае 2023 года, когда резиденты Дома Радио решили, что шум, дрон и аналоговые синтезаторы достойны академических сводов студии имени Шостаковича. На её «этажах» звучали романтик-нойз, эмбиент, электроакустика, полевые записи и плёнка. К шестому выпуску серия перебралась в здание бывшего Русско-Азиатского банка — пространство с историей, в котором экспериментальный звук обретает дополнительный контекст. Модульные синтезаторы перекочевали из локальных обителей в академический свет: электронные сеты звучат не только на рейвах и DIY-вечеринках, но и на сценах театров, в выставочных залах и концертных холлах.

«БИСК» про то, как нойз перестаёт быть субкультурным явлением и начинает занимать пространства, которые раньше для него были закрыты, при этом не теряя своей идентичности.

Петроградское Гудельное Собрание — питерский аналог МШМ, только с другим характером. Сводный импровизационный оркестр, где состав меняется от выступления к выступлению, а звук строится из кассетных петель, полевых записей, гитарных дронов и фрактального синтеза. Всё это сопровождается видеопроекциями — визуальный ряд здесь не фон, а часть происходящего.

Пространства и коллективы формируют среду — но среда существует через конкретных людей. Дальше речь пойдёт о тех, чья практика и составляет живую ткань этой сцены.

Проект «Sirotek» появился в 2008 году из болезни — из состояния, которое выносило за пределы привычного мира. В полутьме гаражной базы, где репетировала группа «Пыль», стоял старенький компьютер, куча примочек и два советских аналоговых синтезатора — «Ритм-2» и «Юность-21». Они стали фундаментом саунда Sirotek.

Название пришло с филфака: sirotek по-чешски — сирота. Это опыт отрыва от всего, выхода за пределы декораций, в которых люди крутятся друг перед другом. Sirotek никогда не был контентом. Малыгин не рассчитывал аудиторию, не подлизывался под формат. Это голос одиночества, которому и слушатель по большому счёту не нужен.

Метод работы здесь принципиален. На ранних этапах в качестве звуковых источников использовалось всё, что попадётся под руку: радиоприёмники, разбитые барабанные тарелки, проигрыватели винила. Из обычной электрогитары была сделана нойз-гитара: открутив гриф, Малыгин стал получать шумы трением звукоснимателей друг о друга. Использовать предметы не по назначению, отпустить сумасшествие и перейти в состояние звукового животного — вот мир Sirotek.

Малыгин описывает DOR словами Летова: его песни — это песни ребёнка, который схватил в руки автомат. То же самое можно сказать про DOR. Это более структурированный и телесный проект: индастриал с советскими синтезаторами, прорывы через сколоченную людьми реальность, затяжные наслаждения кричащей плоти.

Почти вся дискография DOR выходила на культовом лейбле UFA Muzak из Ярославля. Первый релиз Малыгин просто отправил на лейблы из списка сайта «Железобетона» — откликнулись испанцы Regression Of Noise Freaks. Так DOR оказался за пределами России без какой-либо стратегии.

Нойзово-коллажный проект «щцяв» (щавель по-польски) прям совсем экстремальная музыка, в отличие от нынешнего амплуа Леонида (fake_trailers), который вполне доступен для широкой публики.

Щцяв строится на полевых записях, переработанных до неузнаваемости: источники звука растворяются в шуме, и от реального мира остаётся только его текстура.

существуя этим проектом Котельников успел объехать тур в России и показать «всего себя» людям.

Лайвы далеко были не похоже на обычные выступления, которые все привыкли видеть. Они превращались в перформанс, который проходил в странных обличиях и дополнялся экспрессией и психоделичностью Леонида.

На некоторых он выступал банально голым, так как ему было «неудобно в одежде». А где-то мог спрыгнуть со сцены и начать издавать вопли и крики в микрофон, параллельно находясь в центре толпы слушателей.

Николай Пряженцев — художник из Ижевска, родившийся в 2003 году. Работает одновременно в нескольких сферах: экспериментальная музыка, перформанс, одежда, организация локальных выставок и мероприятий. Участник проектов «Много Шума», «ОРКЕСТР В», Kolya Prya, PRYAZHA.

Одна из ключевых его практик — создание самодельных инструментов. Среди физических — гардинобас и BERN. Среди цифровых — инструменты, в которых звук меняется в зависимости от движения тела. Граница между телом, звуком и пространством — это и есть его основная тема.

Пряженцев интересен здесь именно как фигура, которая не разделяет музыку и перформанс, технологию и художественное действие. Его присутствие на сцене — это всегда исследование того, где заканчивается инструмент и начинается тело.

Коля часто выступает в своем «фирменном» белом костюме, который уже закрепился в его сценическом образе. В нем он дает различные выступления, а также записывает лайвы, которые часто записаны на фоне природной эклектики.

Еще Пряженцев — один из участников проекта «Много Шума». Сам проект родился в как раз в Ижевске и существует прежде всего как живая практика: нойз-лайвы, которые фиксируются в соцсетях, но не выходят полноценными релизами. Это принципиальная позиция — «Много Шума» существует в моменте выступления и нигде больше.

«Много Шума» как название говорит само за себя — с иронией и одновременно буквально. Это именно то, чем проект занимается: производит шум как художественное действие, не оставляя после себя ничего, кроме самого факта того, что это произошло.

«Таинственный лес» — выездной проект «Много Шума», начиная с 2022 года, реализованный в природной среде. Различные аудиоинсталляции, размещённые прямо в лесу, работают с темой коммуникации — первобытной, телесной, доречевой.

Каждое открытие проекта сопровождается живыми нойз-выступлениями прямо на природе. Шум здесь не противопоставляется среде — он вступает с ней в диалог: электронные звуки накладываются на лес, ветер, тишину, и всё это звучит вместе как единое целое. Нойз перестаёт быть чем-то городским и индустриальным — в лесу он обнаруживает другое измерение, более архаичное и телесное. Именно так проект замыкает круг: от первобытного звука как способа коммуникации — к нойзу как его современному продолжению.

Российская нойз-сцена устроена не так, как принято думать о маргинальной музыке. Это не замкнутое подполье и не эпатаж ради эпатажа — это живая среда с собственными коллективами, площадками и людьми, для которых звук является формой высказывания.

Каждый из рассмотренных случаев отвечает на вопрос по-своему. МШМ и Петроградское Гудельное Собрание показывают, что нойз может существовать как коллективная практика — без иерархии, с подвижным составом, где каждое выступление собирается заново. Дом Радио и «Башня из слоновой кости» показывают, что шум способен занять академическое пространство и не потерять при этом себя.

Все люди, о которых написано в исследовании, при всём своем различии работают из одной точки: нойз для них не жанр, а способ существования. Котельников превращает лайв в ритуал, где тело, случайность и звук неотделимы друг от друга. Малыгин использует нойз как язык для состояний, которые иначе не выразить. Пряженцев исследует саму границу между телом, инструментом и пространством — и делает эту границу своим материалом.