Концепция
Проблема, которой посвящена работа, формулируется так: можно ли считать современный рэп-баттл формой той «агональной культуры поэтов», о которой писал Йохан Хёйзинга, и что нового вносит в неё цифровая эпоха — видеохостинг, просмотры, коммерция, цензура?
Введение
В августе 2017 года в Петербурге на совместном ивенте двух баттл-площадок, Versus и #SLOVOSPB, встретились два рэпера. Один был звездой Versus и до того дня не проигрывал на этой площадке; другой — Слава КПСС, он же Гнойный, вышедший из петербургской школы «Слово». Три раунда, пятеро судей, двое ведущих и вердикт 5:0 в пользу Славы КПСС. Запись, опубликованная в середине августа, по разным оценкам набрала около десяти миллионов просмотров за первые сутки, о ней говорили федеральные каналы. Для историка игр это событие поразительно знакомо: двое состязаются в слове, правила известны всем, победителя называют знатоки, а ставка в игре — не деньги, а честь и имя.Ту же конструкцию мы находим за много столетий до этого в «Войне певцов на Вартбурге» и в практике цеховых певческих школ мейстерзанга.
Хёйзинга: культура вырастает из игры, поэзия — её древнейшее русло
Исходный тезис «Homo ludens» состоит в том, что игра древнее культуры и не сводится к биологической функции: культура возникает в форме игры и поначалу разыгрывается. Игра, по Хёйзинге, есть свободное действие, которое можно отложить или прекратить; выход из «обычной» жизни в особую сферу; действие, ограниченное временем и пространством, то есть «игровой площадкой», будь то арена, сцена, суд, храм или «магический круг»; создание порядка, где правила абсолютно обязательны; напряжение и неопределённость исхода; отсутствие прямой материальной выгоды. К этому добавляется склонность игровых сообществ окружать себя тайной, особой одеждой и знаками отличия.Для нашей темы важнее всего агон. Состязание у Хёйзинги — не побочный эффект, а одно из главных порождающих начал культуры: стремление быть первым, получить честь и «престиж» воплощается в соревновательных формах от греческого агона до архаических обменов дарами. Особенно часто агон принимает словесную форму. Хёйзинга собирает примеры: скандинавская «сенна», то есть стихотворная перебранка богов и героев в «Старшей Эдде»; состязания в «сравнении мужей»; рыцарское хвастовство-«габ»; арабская хиджа, сатирическое стихотворение, которое считалось оружием; песенные поединки эскимосов, где спор решается насмешливой песней, а не кулаками; загадочные состязания в знании, где проигравший мог поплатиться жизнью, от «Эдды» до мифа о Сфинксе.


Слева: Джон Уильям Уотерхаус. «Магический круг», 1886 г. Галерея Тейт Британия, Лондон. Справа: Уильям Хогарт. «Судейская скамья» (фрагмент), 1758 г. Музей Фицуильяма, Кембридж.
Схема везде одна: слово, подчинённое форме, становится оружием, но оружием игровым — оно бьёт, не убивая, и поэтому его допускают в праздник и в суд.
Поэзия, по Хёйзинге, игровая по природе: ритм, рифма, строфа, аллитерация и размер суть правила, а поэт архаической культуры соединяет роли жреца, пророка, шута и состязателя. Поэтому поэтический поединок для него — не маргинальный жанр, а одна из исходных форм самой поэзии. Две мысли Хёйзинги пригодятся позже. В главе «Игра и война» рыцарство описано как «облагороженный» агон: вызов, честь, правила турнира и дуэли превращают насилие в игровую форму, и певец-рыцарь миннезанга живёт в той же системе ценностей. А в заключительных главах Хёйзинга предупреждает об упадке игрового элемента: о профессионализации и коммерциализации спорта и искусства, о зрелищности без внутренней игры, о «пуэрилизме». Эти критерии мы применим к современным баттлам.
Кайуа: четыре категории игр и два полюса
Роже Кайуа упрекает Хёйзингу в расплывчатости: тот описывает почти исключительно агональную сторону игры. Сам Кайуа делит игры на четыре категории. Агон — состязание, где равенство шансов создаётся искусственно, а победу даёт личная заслуга: внимание, тренировка, упорство, воля к победе. Алеа — жребий, где решает не заслуга, а судьба. Мимикрия — игра в иного: маска, роль, подражание. Иликс — «головокружение», разрушение устойчивого восприятия. Вторая ось идёт от пайдии, спонтанной, шумной, импровизационной игры, к людусу, игре, дисциплинированной умышленно усложнёнными правилами. Реальные игры смешивают категории: агон часто сочетается с мимикрией, например в спорте как зрелище, где зритель отождествляет себя с чемпионом.
Слева направо: Ж. де Латур, «Игроки в кости» (ок. 1651, Музей Престон-Парк); Дж. Энсор, «Маски перед лицом Смерти» (1888, MoMA); Л. ван Лейден, «Игра в шахматы» (ок. 1508, Берлинская картинная галерея); Ж. О. Фрагонар, «Качели» (ок. 1767, Собрание Уоллеса).
Три идеи Кайуа понадобятся нам особенно. Первая: у агона есть условие чистоты, то есть равенство стартовых условий, поэтому нужны регламент и судьи. Вторая: у каждой категории есть выродившаяся форма; агон «портится», когда игровые правила уступают внеигровым целям, и вместо состязания появляются насилие, обман и воля к власти. Третья: профессионал, для которого игра стала ремеслом, выходит за пределы собственно игры.
Миннезанг: придворная игра в любовь и честь
Миннезанг — рыцарская любовная лирика германоязычных земель XII–XIII веков. Она живёт при дворах: у Бабенбергов в Вене, на Вартбурге у ландграфа Тюрингии Германа I, при дворе Штауфенов. Центральное понятие — минне: служение даме, не предполагающее награды. Лирический герой — рыцарь-вассал, который в песне служит госпоже с той же преданностью, с какой в жизни служит сюзерену. Главный источник — Манесский кодекс: около 140 поэтов, у каждого миниатюра с гербом и сценой. Рукопись превратила миннезанг в текст, который можно перечитывать и сравнивать; до этого песня существовала только в исполнении.Миннезанг не писали «в стол»: песни исполняли перед двором, их слушали, оценивали и сопоставляли. Самая известная пара — Рейнмар Старый и Вальтер фон дер Фогельвейде. Рейнмар — мастер «высокой минне», безответной любви, воспетой ради самого служения. Вальтер, которого традиция считает сперва учеником, затем оппонентом Рейнмара, возражает ему в песнях: вводит любовь взаимную, иронически переворачивает образцы старшего поэта, а ряд его строф читается как прямой ответ на строфы Рейнмара. Учёные до сих пор спорят, была ли это настоящая вражда или литературная игра, рассчитанная на двор.
Слева направо: «Состязание певцов в Вартбурге» (л. 219v), Вальтер фон дер Фогельвейде (л. 124r), Рейнмар Старый (л. 98r) и Ульрих фон Зингенберг (л. 151r). Манесский кодекс (Cod. Pal. germ. 848), Цюрих, ок. 1305–1340 гг. Библиотека Гейдельбергского университета.
С точки зрения Хёйзинги, куртуазная любовь — хрестоматийный случай того, как серьёзное содержание облекается в игровую форму. Двор — «магический круг»: за его пределами речи о безответной любви выглядели бы нелепо, внутри они — ход в игре. У игры есть правила, условные знаки и круг посвящённых. Ставка — ere и hulde, честь и милость господина или дамы; приз — благосклонность покровителя, а при дворе она почти равна общественному статусу. Рыцарский идеал, о котором Хёйзинга пишет в главе «Игра и война», задаёт ту же систему: вызов, честь и форма превращают борьбу в благородное состязание.Кайуа позволяет описать миннезанг как союз агона и мимикрии: «я» миннезингера — маска влюблённого, а не исповедь, поэтому один и тот же поэт пишет и «высокие», и «низкие» песни, как актёр меняет роль. Одновременно это типичный людус: система усложнённых правил, где мастерство измеряется точностью формы, а не спонтанностью; пайдия проявляется лишь на периферии, например в «девичьих» песнях Вальтера. Условие чистоты агона выполнено: оба поэта владеют одним репертуаром форм и обращаются к одной публике. По Финку, рыцарь, играющий «вассала дамы», воплощает роль, а двор — со-игрок.
Здесь одновременно разыгрываются три из пяти феноменов Финка — любовь, господство и игра: феодальная иерархия переворачивается, и это разыгранная власть и разыгранная любовь. Реальный труд поэта, то есть получение платы и ленов от покровителя, остаётся за границей «оазиса» и просвечивает в жалобах Вальтера на скупых господ. Наконец, у Ранера куртуазный идеал меры, умение держаться между грубостью и вычурностью, находит параллель в эутрапелии: игра, ограниченная мерой, не греховное развлечение, а добродетель.
«Война певцов на Вартбурге»: игра на ставке жизни
Поэма «Война певцов на Вартбурге» сложилась в XIII веке и сохранилась в поздних рукописях. Она рассказывает о состязании, будто бы прошедшем при дворе ландграфа Германа I около 1206–1207 годов. Против Генриха фон Офтердингена выступают пятеро поэтов, среди них Вальтер фон дер Фогельвейде, Вольфрам фон Эшенбах и Битерольф. Первая часть, «Хвала князьям», — спор о том, кто из государей достойнее восхваления: Офтердинген прославляет герцога Австрии, остальные — самого ландграфа. Условие жёсткое: проигравшего ждёт палач, верёвка уже приготовлена. Побеждённый Офтердинген добивается отсрочки и вызывает из Венгрии мудреца и чародея Клингзора. Вторая часть, «Игра в загадки», — поединок Клингзора и Вольфрама: загадки о Писании, небесах и тайнах мира; Клингзор призывает демона Насьона, но Вольфрам, «мирянин», побеждает богословской мудростью. Историчность события сомнительна: скорее всего, это легенда, закрепившая в культуре образ турнира певцов. Для истории игр важна не достоверность, а структура.
Мориц фон Швинд. «Состязание певцов в Вартбурге» (в центре побеждённый Генрих фон Офтердинген ищет защиты у ландграфини от палача с верёвкой, слева на возвышении — чародей Клингзор). Фреска в Певческом зале замка Вартбург, Айзенах, 1854–1855 гг.
Эта структура знакома по тем примерам, которые Хёйзинга называет древнейшими формами культуры. Состязание в хвале — это агон престижа: честь певца неотделима от чести покровителя, которого он прославляет. Состязание в загадках — архаическая форма игры в знание, где проигравший платит жизнью. Вартбургский сюжет почти буквально повторяет эту схему: слово, подчинённое форме, становится оружием, а ставка — голова. Виден и «магический круг»: пока идёт состязание, всё происходит по правилам игры, и даже палач ждёт вердикта поэтов. Нарушить правила значило бы стать «портящим игру».Кайуа разглядел бы здесь все четыре категории. «Хвала князьям» — чистый агон, однако ставка жизни придаёт ему оттенок алеа: исход зависит не только от мастерства, но и от вкуса арбитров и «судьбы». Образ Клингзора — мимикрия в чистом виде: чародей с демоном, роль «мага-антагониста». Вызывание Насьона — внезапный иликс, вторжение запредельного в зал. Финк помогает увидеть хрупкость игрового «оазиса»: палач у границы игры напоминает, что она может рухнуть обратно в реальность, а отсрочка Офтердингена — это игровое время: пока идёт игра, казнь откладывается. Юнгер указал бы, что ценность игры в обязательности правила для всех, поэтому вердикт поэтов признаётся даже побеждённым.
Мейстерзанг: гильдейская игра по «Табулатуре»

В XIV–XVI веках песенная культура переходит от двора к городу. В имперских городах возникают цеховые певческие школы. Поэты теперь ремесленники: самый известный из них — нюрнбергский сапожник Ганс Сакс, автор нескольких тысяч песен, стихотворных рассказов и драм. Школы выводили себя из рыцарской традиции: предание о «двенадцати старых мастерах» ставило во главе цеха Вальтера, Вольфрама, Клингзора и других героев вартбургской легенды, а основание первой школы в Майнце связывали с Генрихом Фрауэнлобом. Так мейстерзанг сам объявляет себя наследником миннезанга, то есть создаёт собственную «людическую генеалогию».Игра устроена строго. Свод правил, «Табулатура», определяет, как строить строфу, как называется и исполняется «тон», то есть мелодия, какие ошибки допустимы. Есть ранги: ученик, друг школы, певец, поэт, мастер; по традиции мастером считали того, кто сочинил собственный тон, то есть новую мелодию, не нарушающую правил. Мастерство измерялось способностью создать новое внутри ограничений. Судит «маркёр»: он следит за пением и отмечает ошибки в размере и рифме, мелодии, произношении, а в духовных песнях и в толковании Писания; сверх допустимого числа ошибок певец «проигрывал». События делились на «школьное пение» после воскресной службы в церкви, где звучали духовные темы и действовал строгий регламент, «пение за кружкой» в трактире, где было свободнее и допускались светские темы, и «главное пение», праздничное состязание с призами.
Русские формы словесного поединка: смеховой мир, скоморохи, дуэль
Чтобы мост к российским баттлам не повис в воздухе, полезно посмотреть, какие формы словесного поединка существовали на русской почве. Лихачёв, Панченко и Понырко описывают древнерусский смех как особый «мир», где действуют перевёрнутые нормы: скоморошество, пародия, юродство как антиповедение. Смех не был маргинальной забавой, он был встроен в картину мира: рядом с «серьёзным» порядком существовал «изнаночный», где допускалось то, что вне праздника было немыслимо. Скоморох — странствующий исполнитель, соединяющий песню, шутку и представление; Церковь и государство относились к нему настороженно, и вплоть до XVII века его выступления запрещали. Отсюда важное для нашей темы различие: на Руси словесный агон не стал ни придворным, ни цеховым, как миннезанг и мейстерзанг. Он жил на площади, в кабаке, на ярмарке, то есть в зоне «низа», и этим русская традиция ближе к карнавальной, чем к цеховой.Бахтин помогает понять, почему такой агон держится на брани. Народная смеховая культура строится на амбивалентности: брань и хвала — две стороны одного жеста, а «развенчание» не уничтожает, а обновляет. Площадная речь, свободный фамильярный контакт, снижение высокого — признаки той же логики. Это ключ и к вартбургской «Хвале князьям», и к её теневому двойнику: поэты тех же эпох писали и похвалу, и хулу, а литературная брань обслуживала ритуал так же, как восхваление. Бахтинская оптика объясняет и то, почему оскорбление в баттле, при всей грубости, воспринимается публикой как праздник, а не как преступление, пока оно остаётся внутри игрового круга.
Подведём итог средневековой части. Во-первых, поэтический агон имеет двойную природу: он одновременно игра и серьёзный социальный акт. Во-вторых, эволюционирует судья: весь двор в миннезанге, придворный арбитр с ультимативной ставкой на Вартбурге, нормативный маркёр в мейстерзанге. В-третьих, эволюционирует ставка: жизнь в легенде, честь и милость при дворе, ранг и приз в цехе. В-четвёртых, поэты всегда носят маски: влюблённый рыцарь, чародей Клингзор, «мастер». И наконец, от носителя памяти зависит, что сохраняется от игры: сначала песня существует в исполнении, затем в рукописи, затем в регламенте.
Разрыв традиции: что стало с поэтическим агоном после Средневековья
Первое, что нужно признать честно: непрерывной линии от мейстерзингеров к рэп-баттлам нет. Мейстерзанг терял силу вместе с цеховой системой городов, к XIX веку певческие школы практически исчезли, а память о них сохранилась в литературе и музыке, у романтиков и Вагнера. Это важный методологический момент. «Людическая генеалогия» в нашем смысле — не родословная, а типологическое родство: одна и та же игровая структура возникает вновь и вновь, потому что, как показывает Хёйзинга, агон и поэзия срослись на уровне самих основ культуры.
Современный баттл вырос не из Вартбурга, а из афроамериканской и афрокарибской устной культуры. Её ключевые формы: playing the dozens — ритуализированный обмен остроумными оскорблениями в кругу зрителей; signifying — искусство непрямого, ироничного слова, которое литературовед Генри Луис Гейтс-мл. описал как самостоятельную поэтику; toasting — длинные устные поэмы-рассказы. На Ямайке к ним добавились культура саунд-систем и «тостинг» диджеев. В нью-йоркском Бронксе 1970-х из этой смеси вырастает хип-хоп с центральной фигурой MC, чьё слово из «разогрева» превращается в самостоятельное искусство. Известные вехи 1980-х — поединок Kool Moe Dee и Busy Bee Starski, «войны Роксаны», когда одни записи отвечают на другие, и «войны мостов» между рэперами Бронкса и Куинса. В 1990–2000-е появились турнирные площадки, а в массовом сознании образ баттла закрепил фильм «8 миля».Через философов курса эта традиция читается легко. По Хёйзинге, «дюжина» — образцовый случай игрового духа: по описаниям исследователей, проигрывает тот, кто первым принял оскорбление всерьёз, то есть выйти из «магического круга» значит проиграть. По Бахтину, перед нами ритуальная, амбивалентная брань: оскорбление здесь не разрушает, а скрепляет сообщество.







