Книга Рансьера «Эмансипированный зритель» совмещает в себе пять эссе о роли зрителя в искусстве. Каждая часть работы связывает зрителя и искусство с чем-то другим, например, политикой. В первой одноименной главе рассматривается дистанция между художником, учителем и аудиторией. Рансьер считает, что зритель должен быть активной частью процесса, а не оставаться молчаливым учеником, обязанным правильно воспринимать произведение. Наоборот, автор предлагает приглашать наблюдающего участвовать в постановке с целью создать новое равенство и начать экспериментальное приключение, создающее новые смыслы. Несмотря на то, что рассуждение идёт в контексте театра, но идеи философа можно перенести и на литературу.
Для меня подобным форматом-приглашением оказался литературный жанр автофикшн. Я считаю его освобождающим, так как этот формат автобиографии снимает маски возвышенного и высокоинтеллектуального. Автофикшн подразумевает открытый и откровенный монолог, поток мыслей, не заколдованный определенным четким стилем, наоборот, напоминающий личные заметки. Автобиография приукрашена только важными для чувств деталями, размышления, уходящие в фантазию, не создают стену между читателем и автором, так как такой способ восприятия мира знаком каждому. Не-художник тоже создает вымышленные нарративы, вызванные эмоциями. Именно поэтому автофикшн терапевтичен, так как утрированные моменты помогают справиться с фрустрацией. Например, во время агрессивных эпизодов приятно представлять насилие над причинившим боль, или придумывать острый ответ после неприятного диалога. Возможность заново прожить тяжелые ситуации облегчает восприятие, мозг с каждым разом все больше смиряется с ситуацией и принимает её, а если в процессе размышления найти суть, мысль, что кольнула изначально, то её можно искоренить, и перестроить восприятие подобных ситуаций в будущем на спокойную, менее чувственную, но более безопасную.
Откровенность и честность монолога автора создаёт понятное и трогательное пространство, в котором читатель чувствует себя комфортно. Автобиография такого формата не делает автора выше, чем зрителя, а показывает его как обычного человека. Благодаря этому подходу, читатель не чувствует, что его пытаются чему-то научить или навязать какую-либо точку зрения. Вместе с пониманием, что для чтения не нужна подготовка в виде знаний, уходят ожидания, что нужно как-то правильно понять написанное, а значит, читатель не чувствует себя непонимающим, неправильным, плохим. Это дарит аудитории свободу на восприятие и понимание. Благодаря простому стилю повествования, читатель может прийти к мысли, что может написать подобное о себе сам, так как является таким же воспринимающим внешний мир обычным человеком. Одним из способов чувственно воспринимать мир является поиск пересечений между своей жизнью и внешним миром или миром образным. Например, в работе «Синеты» Мэгги Нельсон ищет все свои ассоциации на синий цвет. Тут работает иллюзия частотности, человеку свойственно сталкиваться с предметом мысли, на котором он сконцентрирован, постоянно. У каждого человека работает ассоциативный ряд, даже бессознательно, например, с запахами. Мэгги Нэльсон смогла связать цвет с историями из жизни, научными фактами и актуальными чувственными переживаниями. Разве так не делаем мы? Даже выбирая ответ на базовый дружеский вопрос про любимый цвет, мы опираемся на какие-то, очевидные или нет, ассоциации. Это напомнило мне мой собственный творческий поиск. И, я думаю, это можно воспринимать как инструкцию к любому творческому процессу. Так как зритель не должен стараться понять идею автора и потакать поиску разгадки написанного, между автором и зрителем пропадает борьба. Рансьер писал, что созерцание — это активный интеллектуальный процесс. Даже если читатель не решился писать или по-другому выражать свои ассоциации или автобиографию на публику, процесс рождения новых смыслов происходит сам по себе. Восприятие зрителя меняется, зритель разрешает себе смотреть на мир через себя осознаннее.
Читателю проще отказаться от пассивности, когда с ним говорят на человеческом, будничном языке. И даже допущение возможности аудитории продолжить нарратив уже своей истории подкрепляет идею равенства Рансьера. И в случае автобиографии Тове Дитлевсен, и в «Синетах» Мэгги Нельсон, и в сборнике писем «Я люблю Дика» Крис Краус, зрителя активируют описания бытовых моментов жизни. Рансьер упоминает, что восприятие зрителя напоминает процесс перевода. Читатель умеет интерпретировать сам и переводить на язык собственного опыта, а автофикшн показывает, как это выражать в литературной форме. Если, чтобы читать, не нужно быть знающим читателем, то, чтобы писать, не нужно быть знающим писателем. Мы, сами по себе, перерабатываем произведения, что влияет на нашу жизнь и принимаемые нами решения. Когда зритель видит отклики жизни в происходящем в произведении, он ю в любом случае откликается на те, что соответствуют его действительности, и выносит самое мощное впечатление от отражений собственных мыслей, даже если это противоречит замыслу автора. Из-за отсутствия дистанции этот процесс проходит без борьбы, без чувства страха от отсутствия знаний, что приводит к ещё более чистой и искренней коммуникации без эмансипации. Из-за жанровых особенностей автофикшена зритель не чувствует над собой авторитета, он видит в авторе себя, начинает иначе смотреть на мир вокруг и иначе воспринимать уже придуманные им в голове личные вымышлено-реальные истории. Между автором и произведением, читателем и восприятием создается антитоталитарная цепь. Отсутствие эмансипации даёт читателю не только свободу в восприятии и интерпретации, но и желание самому выражать свою личную историю и взгляд на происходящее в себе и в мире, превращая это в активный политический акт, даже если это останется его монологом самим с собой, а не диалогом с публикой. Но если продолжать создавать автофикшн, можно добиться разнообразия историй, большого пространства для горизонтального взаимодействия без жесткого распределения ролей.
Это была моя маниакальная утопия, такой способ диалога, как ведение соц.сетей. Но даже на, в каком-то смысле, протестную литературу влияет индустрия. Вымысел в автофикшне не только красиво приукрашивает настоящие переживания автора, но и лжет. Не все могут писать книги.
На литературу влияет индустрия. На автофикшн — тоже. Затем я посмотрела на него через эссе «Культуриндустрия» Адорно, и я заметила общее между двуличностью джаза и автофикшена. И первое, и второе рождают ложную иллюзию свободы. Формат существует, рынок влияет, стена между автором и читателем все ещё твердо стоит. Изначально меня воодушевила идея, что каждый может сочинять подобное про себя. Но простота прочтения не равно простота создания. И уж тем более кажущийся искренним диалог, будучи изданным и отредактированным, не является живым. Адорно пишет про то, что искусство — это индустрия, требующая стандартизации, попадания в выдуманную властью целевую аудиторию. Именно капитализм придумал дарить надежду народу через истории об обычных людях. На самом же деле, человек вне индустрии маловероятно сможет публиковать свои работы, но обществу нужно, чтобы идея о бедном и голодном художнике, добившимся признания, процветала, иначе начнется настоящий протест. С помощью возможности читать о людях, которые, на первый взгляд, такие же как мы, читатели, мы чувствуем силу, когда у нас её всё ещё нет. Издательства и критики выясняют, чья история достойна публикации и чей творческий метод достоин внимания.
Обычный читатель не сможет мгновенно стать автором. Для этого нужно образование, читательский и писательский опыт, вкус и возможно, как писал Кант, природный дар в виде гениальности. Но даже не стремясь стать частью истории искусства, имея опору из любительского литературного опыта, получить возможность издаваться — сложно. Нужно доказать, что от тебя есть выгода, а затем отдать права на свой же текст. Для печати в разной степени нужны связи, образование, упоминания, возможно, подписчики в социальных сетях.
Нам нравится идея, что стать известным может каждый. Но как может сравниться опыт написания и публикации у людей из разных классов? Те, кто уже известны, занимают автобиографиями главные места на полках, при этом есть вероятность, что книга написана гострайтером, но зачем-то публикуется как желание рассказать о своей необыкновенной, оторванной от реальности, жизни от первого лица, со всеми проблемами, присущими людям из других классов. Средний класс имеет возможность получить профильное образование и сделать литературу своей карьерой, не заботясь о заработке. Но истории людей, с которыми большинство может сопоставить себя и которые интересны этой реалистичностью, думают о выживании, а не о творческом выражении. Единицы, у которых получается найти время и силы на такую работу, и которые проходят цензуру властью, выставляются на пьедестал и становятся такой же частью машины индустрии. Адорно упоминает конкурсы талантов, которые кормят надежду низшего класса, но контролируют весь процесс и отбирают идеальный образ победителя, по-настоящему талантливого человека, который достоин стать частью индустрии.
Помимо проблем капитализма, для человека, не выросшего в индустрии и не выбравшего изначально путь художника, существует психологический блок. Так как работа в искусстве не подразумевает стабильность, люди критично относятся к идее творчества всерьез, требующего множество времени и денег. Для обычных людей желание заниматься творчеством всерьёз, что это бы не значило, — это большой риск. Такие идеи порождают непонимание в окружении желающего стать автором человека, так как этот путь нестабилен и невыгоден. Опять же, когда стоит вопрос выживания, самовыражение уходит на последний план. Автофикшн и литература в целом, не требующая дорогостоящего оборудования и инструментов, ещё сильнее разделяет признанного автора и непризнанного любителя. Тем более, идея рассказа о себе и своих буднях, вызывает у человека синдром самозванца и вопрос самоидентификации. Достоин ли я? Написание текстов кажется не обычным навыком, требующим знаний и умений, а чёрно-белым вопросом. Или даровано богом, и ты станешь звездой, или ты никогда не опубликуешься. При этом человек вне индустрии не назовет множества имен авторов, даже получивших признания, так как их всех не перечесть. Но стать средним писателем, известным в своих кругах, для обычных людей кажется проигрышем.
Вопрос самоидентификации сам по себе полон боли. Нас пичкают историями успеха, и самооценка, без опыта терапии, базово строится от чужого мнения. Тут в игру снова вступает окружение. Если автор выбирает описывать свою жизнь, то она всегда касается других людей. Есть страх повлиять на их отношения к себе из-за текста. Страх обозначить их в качестве персонажей, описать их, сделать публичным для них же своё восприятие. Но главное — это стандартизация и контроль. Для того, чтобы текст не остался заметкой в дневнике, нужна либо необыкновенная продаваемая история, либо новый технический приём, но воспринимаемый. Если это эксперимент, он должен быть «не слишком», он должен быть понятен, читаем. А главное — произведение должно быть нужно индустрии. Оно должно быть полезно. Экспериментально, но не слишком, как в джазе. Чтобы было ясно, что с ним делать, как это рекламировать, как привлечь читателей, кто — этот читатель. Мораль должна быть правильной. Если герой, даже если это ты сам, поступил не по нынешним законам или социальным правилам, — это должно привести к проигрышу и раскаянию. И наоборот. Искусство политично, человек, и, тем более, автор не могут быть вне дискурса. За плохое поведение должно быть наказание, за хорошее — поощрение. При этом автор изначально находится в уязвимом положении, рассказывая о своих чувствах. Выдумка помогает себя обезопасить, но не до конца. Цензура существует, и от неё можно спрятаться, влюбив в себя, приспособившись, в том числе, дорисовав. Твой текст должен иметь функцию, значит, ты должен найти смысл и причину для своей же жизни. При этом отвечая на запросы современности и технологий. В литературе технология — это стиль, это дизайн обложки, это личный бренд автора. Адорно пишет, что теперь тех, кто не нравится власти, оставляют в чужаках. Это уже не публикация, это самиздат, это не карьера, это хобби. Можно жить без признания, но это подобно ведению соц.сетей без подписчиков. Но это же не является протестом? Это отражение того, что ты неинтересен, у тебя отсутствует талант. Отказ играть в коммерческую игру с маркетинговыми стратегиями стал клише. Твоя история обязана стать развлечением. И, правда, простота текста, будучи отражением усталости от якобы серьезной литературы, помогает массовости.
Но массовость — это не только про разговор с любым человеком на его языке. Я думала, что это понятный и удобный протест, но это и простой и удобный способ продаж. Автофикшн всё ещё читает малое количество людей, по сравнению с выбранными книжными бестселлерами. И мне сложно продать идею прочтения подобных книг неподготовленному человеку, так как их выбор скорее упадёт на что-то известное и признанное. Несмотря на это, я верю, что автофикшн продолжит дарить мне чувство свободы и искренности, будучи в рамках индустрии.
