Андрей Кулагин — известный российский дизайнер и художник, преподаватель Школы дизайна НИУ ВШЭ, создатель и участник арт-группы «Холодки». Считает искусство игрой в жизнь, в своем творчестве исследует формы и свойства окружающего мира, считая его отнюдь не единственным из возможных.

В интервью мы поговорили с ним о жизненном и профессиональном пути, вехах становления как художника и о том, что волнует его сегодня.

Я родился на Трубной. Одним из самых ярких впечатлений моего дошкольного детства было разглядывание афиш на фасаде цирка, к которому мы с бабушкой приходили, гуляя по Цветному. У меня было два любимых занятия: читать и рисовать. Выбирая профессию, в которой они соединялись, я после окончания школы попытался поступить в Полиграфический институт, но отсеялся на просмотре. Родители работали в проектном институте и профессию художника считали ненадёжной, другое дело — инженер. И так как других вариантов у меня не было, я закончил Институт лёгкой промышленности (МТИЛП) и по распределению несколько лет работал конструктором.

Моей детской мечтой было жить в библиотеке и читать читать читать, а ещё всё это иллюстрировать. И хотя я ходил в изостудию при доме пионеров и, конечно, рисовал обязательную программу — гипс, натюрморт, природу в Останкино и пр., но главное, постоянно делал картинки ко всем прочитанным книжкам. Очень жаль, что всё это (собранное моей мамой) утрачено. Мне было бы интересно увидеть это сейчас.

Конечно, есть книги, которые я запомнил на всю жизнь. Во-первых, 10-томник «Детская энциклопедия», которая выходила с 1958 по 1962 года и за которой мы с мамой ходили в магазин «Подписные издания» на Кузнецком мосту. Из неё я узнал, что самая великая картина — это «Джоконда» Леонардо. Мне было семь лет, и я поверил. Затем вышедший в 1960 году «Винни Пух» с иллюстрациями Алисы Порет. И моё первое знакомство и с комиксами, и с иностранными изданиями. Не зная польского, я называл это историями про козлёнка Матотека (Druga księga przygód Koziołka Matołka, 1933). Была она куплена в магазине «Дружба» на улице Горького в 1961 году. В старших классах огромное влияние на меня оказал польский сатирический журнал «Шпильки» с его удивительной графикой, который я покупал в ближайшей «Союзпечати» еженедельно. Он, наверное, и стал последним толчком к моему решению поступать в Полиграфический.

Учась в институте, я постоянно изрисовывал все свои тетради так, что они скорее напоминали скетчбуки, чем обычные конспекты. В это время и внешние обстоятельства влияли на становление моих художественных интересов — выставки 1974–75 годов — бульдозерная, в Измайлово, в павильоне пчеловодства и в ДК ВДНХ. Я ходил, смотрел и решил, что и я так могу.

Рисуя иллюстрации к любимым книжкам, я стал задумываться — как выглядели дома интерьеры одежда предметы утвари и пр. — фон происходящих в произведениях событий. Неожиданное влияние на моё восприятие оказали два фильма про наполеоновские войны: «Пепел» Анджея Вайды и «Гусарская баллада» Эльдара Рязанова. Если второй был обычным костюмированным фильмом с театральными костюмами и интерьерами, то в первом создавалось впечатление, что весь реквизит никто не мыл и не стирал уже минимум месяц. И я это запомнил. Я покупал все возможные книги по материальной культуре (а их было немного), перерисовывал всё, что попадалось из журналов и энциклопедий — и, конечно, репродукций. Чепец, туфли, ложка, стул… И мой интерес к иллюстрированию сместился с художественной литературы на научно-популярную. Но осуществить это удалось только однажды, в журнале «Пионер» (5 номеров). Так что мечта сбылась.

Не знаю, как сложилась бы моя жизнь, не вмешайся счастливая случайность (которой помогла моя мама), и я в 1980-м году попал на работу во ВНИИТЭ (Всесоюзный научно-исследовательский институт технической эстетики), что и определило всю мою дальнейшую жизнь. Следующим шагом было осуществление моей юношеской мечты — я пошёл учиться в Полиграфический институт. Моим педагогом был Владимир Иванович Рывчин.

Территориально мы находились очень удачно — в Хилковом переулке, на Остоженке, в старом доме (его, к сожалению, уже нет). В нашем отделе был сектор графического дизайна, которым руководил Сергей Серов — куда я (после недолгого периода работы конструктором) и влился. Нас было четверо; мы занимались в основном упаковкой, товаросопроводительной документацией, логотипами для проектов, которые разрабатывались в отделе, а также буклетами, иногда плакатами, пригласительными билетами, поздравительными открытками и вообще всем. Время, проведённое во ВНИИТЭ, трудно назвать работой в обычном понимании этого слова — это как если ты ешь мороженое целый день, а тебе за это ещё и платят. Мы сидели на третьем этаже, а на первом этаже у нас располагался отдел искусствоведения. Руководил им Селим Омарович Хан-Магомедов. По четвергам у них проходили семинары, на которые приглашали в качестве спикеров самых разных людей: дизайнеров, художников, архитекторов, поэтов, социологов, философов, экстрасенсов, колдунов, коллекционеров etc. Спускаешься на два этажа, сядешь в уголке и слушаешь: философия, история, методология, эзотерика, физика, литература, культурология, алхимия, общественные науки…

Директор института, Юрий Борисович Соловьёв, два срока был председателем международной дизайнерской организации — ICSID (теперь — WDO). Даже Всемирный конгресс был в Москве, в 1979-м… Я, правда, только год спустя пришёл. А какая у нас была библиотека! Мы были единственной в стране организацией, которая выписывала практически все мировые периодические издания — по промышленному и графическому дизайну, архитектуре, интерьеру, искусствоведению и различным смежным дисциплинам. Раз в неделю нам в отдел привозили стопку новых журналов. Сидишь, разглядываешь картинки — и вот перед тобой весь мир и ты часть его. И сразу за карандаш. Это было время так называемой «новой волны». Наступало время перемен. И конечно, выставки, и не только в рамках официальных институций, но и почти независимые в Ермолаевском, польский плакат, Горком графики… Вокруг советская власть, пропаганда и агитация, а здесь, в институте — отдельный мир, башня из слоновой кости.

Но началась перестройка со всеми вытекающими из неё последствиями, а вместе с ней и рынок, и наш лабораторный дизайн оказался очень даже востребованным. Появился частный заказчик с реальными деньгами, которому было нужно именно то, что мы умели делать — реальные вещи, причем достаточно простые. Так что рисование пришлось отложить. Первую дизайн-студию со смешным названием Consulting Text мы с моим другом Дмитрием Меркуровым организовали в 1989 году, ещё работая во ВНИИТЭ.

Дальнейший путь был и сложным, и интересным и достаточно успешным. Есть что вспомнить и что показать.

В 2002-м у меня случился серьёзный кризис. На некоторое время я выпал из наезженной колеи, появилась возможность выбора — и я решил наконец-то заняться рисованием всерьёз, а не урывками и на чём попало. Купил бумагу, карандаши, тушь, гуашь, темперу и даже холсты. Но неожиданно появился очередной большой проект, и мечту стать свободным художником пришлось снова отложить. Однако лежащие (и стоящие) по всей квартире художественные материалы заставили вести двойной образ жизни. Полдня я дизайнер, полдня — художник.

Год ушёл только на то, чтобы почувствовать руку. Рисуешь — всё вроде так, да не то. Рисуешь снова — опять не то, и так раз за разом. Всё-таки в какой-то момент наконец что-то стало получаться.

Я обратился к большим форматам, хотя весь предыдущий опыт был связан с небольшими книжными размерами, с которыми удобно работать за столом. Какое-то время я переносил на большой формат идеи и сюжеты, которые накопились у меня в виде почеркушек и эскизов, оставаясь в рамках уже привычных для меня тем. Но, наверное, как и с каждым, что-то с тобой вдруг случается. Где, когда и почему — предсказать невозможно. Но после этого начинаешь делать что-то совершенно не похожее на то, что делал до этого.

В работе над дизайн-проектами я всё рассчитывал заранее, моделируя возможные решения и выбирая лучшее. Всю жизнь я был прагматиком и реалистом, всё делал по правилам, никогда не срывал сроки, старался всё анализировать и не принимать решений, не обдумав их со всех сторон — сказывалось техническое образование. И вот вдруг… со стороны это выглядит, как заезженный сюжет: шёл, упал, очнулся — гипс.

Я начал рисовать пейзажи. Толчком стали небо в Иерусалиме и воспоминания о человеке, идущем на горизонте на даче в Барыбино. Два события, разделённые во времени. Среднее Подмосковье с едва заметным путником, идущим по дороге, и небо на трамвайной остановке на маленькой улочке Иерусалима около старого города. Диалог действий и возможностей на пересечении прошлого и будущего. Проблема изображения неба и расстояния. Небо нельзя потрогать, мы стоим на месте и наблюдаем его движение вокруг нас, недостижимую отвлеченность пустоты.

Горизонт, определяющийся соприсутствием в восприятии того, что не дано в действительности, с тем, что действительно дано. Здесь-бытие.

Горизонт как граница — не столько между небом и землёй, сколько между тем, что дано, и тем, что ускользает от восприятия. Движение к нему всегда сопровождается его удалением, и в этом возникает ощущение постоянного несовпадения с той линией, к которой тянешься взглядом. Линия, которая одновременно присутствует и недостижима, задаёт направление взгляда и вместе с тем обозначает его границу. В какой-то момент начинаешь ловить себя на том, что смотришь не столько вдаль, сколько в эту точку расхождения — между тем, что видишь, и тем, что продолжаешь себе достраивать. Поиски от неопределённого и неосязаемого к понятному материальному и осязаемому.