сакральное в десакрализованном: женщина как воплощение греха

оглавление

Тема женской греховности в искусстве уходит в глубь веков, отсылая к архетипу Евы, которая подтолкнула Адама на совершение первородного греха, вкусив плод познания и поделившись им с мужем. Миф о падении человечества представляет из себя влиятельный нарратив, который не только возводит на Еву ответственность за изгнание человека из Рая, но и формирует представления о женщине как об искусительнице и обладательнице порочной сущности

Такая сильная риторика не могла не натолкнуть деятелей искусства на осмысление понятия греховности и вины Евы как первой женщины. Однако, представления художников менялись в зависимости от определяющего эпоху филосовского дискурса. В этом исследовании будет проанализирован путь десакрализации женщины и переосмысления архетипа Евы, потерпевшего трансформацию, от средних веков до современного видения

Книга бытия (глава 3) повествует о первородном грехе как предательстве людей против создателя. Искушённая Ева совершает грех путём вкушения яблока, что вызывает грехопадение, утрату бессмертия, страдания для всего человечества. В V веке блаженый Августин вывел концепцию «первородного греха», который передаётся по наследству потомкам человека

«Обвинение женщины в том, что она была главным виновником первородного греха, определялось самой сутью средневекового миросозерцания, в котором грехопадение осмыслялось как победа телесного, природного над духовным, собственно человеческим. А поскольку первое отождествлялось с женским, а второе — с мужским, постольку в этой системе ценностных координат женщина была обречена нести главную ответственность за грехопадение. … Основной причиной того, что преступление инициировала именно Ева, а не Адам, считались природное женское несовершенство и слабость» [1]

«Идея „ненасытной похоти женщин“ была очень популярна. Средневековые авторы часто предъявляли счет этой женской сексуальности за постоянное искушение мужчины, за постоянную опасность, которую она несет мужчине» [1] Так, у Ганса Бальдунга Грина Ева, уже соблазнившая Адама плодом, весело наблюдает за мучениями мужа и его превращением в «разлагающийся труп» [2]

У Хендрика Гольциуса мотив соблазнения тоже прослеживается, однако Ева уподобляется нежной нимфе. Интересны также символы, олицетворяющие порочность героини картины: милое лицо змеи схожее с чертами Евы, напоминает об обманчивости внешнего вида, козлы являются символами отсутствия целомудрия

«Во многих произведениях искусства Ева из Книги Бытия противопоставляется „Новой Еве“, то есть Деве Марии. Например, в „Мадонне с младенцем на троне“ прослеживается послание: первая женщина принесла в мир смерть и грех, но ее двойник, Мария, приносит жизнь и спасение для всех» [2]

«Хилари Мэнтел говорит, что её природа как матери и девственницы „была уникальным даром божества, единственным шансом для оскверненной женской плоти сделать себя приемлемой для безбрачных мужчин, которые отвечали за то, попадем ли мы на небеса“"[3]. Примечательно, что образ Марии показан зрителю в основном с точки зрения художников-мужчин, которые, в том числе, пользуются возможностью воплотить на полотнах идеал женщины: «послушную, покорную, святую и, конечно, „кроткую и смиренную“» [3]

Именно из-за ограниченной известности женщин-художниц, интересно взглянуть на «женскую» интерпретацию образа Марии. Мадонна Джентилески поражает своей живостью: скромна и божественна, одетая в розовый, в отличие от традиционного целомудренного голубого, с расплетающимися волосами и закрытыми глазами она изображена как любящая, но истощённая мать — детали, сближающие героиню с реальностью. Концепция придания Марии «земной» облик работает на десакрализацию понятия святости образа Мадонны. Это сближает полотно Джентилески с феминистским искусством

«Серия „Femme Maison“ изображает женские тела с домами вместо голов, символизируя конфликт между женской идентичностью и социальными ролями» [4]. Идея слияния тела женщины с домом может быть трактовано как утрата личности, соединение сакрального и порочного в одном теле. Тело воспринимается как место изоляции, из которого невозможно выбраться. Это напоминает об идее «особой сексуальности» Евы, описываемой средневековыми философами. В таком случае тело у Евы, так же, как и у Буржуа является и «храмом» и «тюрьмой», обрекающимся на совершение греха

Образ Девы Марии также поддаётся десакрализации. Вместо человеческого облика Луиз строит метафору паука и клетки, которые для самой Буржуа вызывают ассоциации с заботой