
[1] Марсель Шторр. Без названия. 1968
[1] Концепция
«…его искусство — не пассивное проявление психической болезни, а пример сопротивления, выживания и творческой воли с позиции угнетённой, лишённой голоса субъективности»
В. М. Эспиноза (V. M. Espinosa) [3, с. 12]
Так Эспиноза пишет о Мартине Рамиресе (Martín Ramírez) — мексиканском мигранте, который тридцать два года провёл в психиатрических больницах Калифорнии и после нескольких попыток побега начал одержимо рисовать [3, с. 1]. Во многом эти слова можно отнести и к творчеству Марселя Шторра (Marcel Storr) — брошенного в детстве, глухого и неграмотного дорожного рабочего из Булонского леса [2], который тайно рисовал соборы и верил, что после разрушения Парижа город восстановят по его рисункам [6].
[2] Мартин Рамирес. Без названия (Церковь). Ок. 1950.
Оба художника оказались вне общества, и для обоих рисование стало главной страстью и постоянной практикой, воплотившись в несуществующих архитектурных образах: Шторр возводил утопические соборы и мегаполисы, а Рамирес раз за разом выстраивал арки, ниши и туннели, помещая в них мадонн, всадников и поезда — образы прошлой жизни.Для Рамиреса архитектура становится хранилищем памяти — островком былой реальности для человека, на десятилетия отрезанного от мира психиатрической больницей и спорным диагнозом [3, с. 10]. Для Шторра — проектом будущего. Главным мотивом в творчестве обоих художников выступает сакральная архитектура, но каждый из них наделяет её совершенно разными смыслами: в соборах Шторра угадываются Сакре-Кёр и Святая София, они монументальны, величественны и почти безлюдны [4]. В работах Рамиреса храм распадается на элементы — арки, ниши и алтарные рамы, в которые он помещает фигуры, религиозные образы и церкви городков, где он жил [3, с. 2]. Для одного архитектура — сама цель изображения, для другого — пространство, обеспечивающее сохранность воспоминаний и того, что заключено внутри.
[3] Марсель Шторр. Париж: Phébus, 2011. Разворот.
Стремление к порядку объединяет обоих художников. Для Рамиреса, по словам Эспинозы, рисование стало способом «придать смысл и порядок внешнему и внутреннему миру, оказавшемуся в кризисе» [3, с. 2], и главным инструментом этого порядка становится рама: арки и ниши, внутри которых он помещает свои фигуры. О Шторре так прямо не пишут, однако Л. Даншен (L. Danchin) отмечает в его соборах «абсолютный принцип симметрии» [2], а его рисунки, где главным инструментом порядка выступает ось, поражают строгой фронтальностью [1, с. 115].
Архитектура в работах Шторра и Рамиреса организует и подчиняет себе пространство листа: ось, симметрия, рама, ритмичный повтор. Камерные и обрамляющие пространства Рамиреса обращены в прошлое, арка в них работает как алтарь, выделяя и защищая фигуру в центре. Пространство Шторра обращено в будущее: оно устремлено вверх и, разрастаясь, постепенно превращается в город будущего.
Оба художника обращаются к одному образу храма, но его форма напрямую подчинена преследуемым целям — удержать прошлое в случае Рамиреса и построить будущее в случае Шторра. Эта разница в воплощении одного мотива становится центральной темой работы. Сопоставление рисунков Шторра и Рамиреса позволяет показать, как каждый из них использует формы сакральной архитектуры и с помощью каких приёмов наделяет предмет изображения собственными смыслами. Исследование опирается на произведения Марселя Шторра и Мартина Рамиреса и тексты исследователей, восстанавливающих связь между жизнью художника и его творчеством. В исследовании анализируются работы, где архитектура занимает главное место: из наследия Шторра — ранние церкви, серия соборов 1964–1965 годов и мегаполисы, в которых сохраняются храмовые элементы; из работ Рамиреса — рисунки 1948–1963 годов, где ведущую роль играют арки, ниши, туннели с поездами и церкви.Исследование состоит из семи глав. Первые две — «Память и проект» и «Ритуал» — отвечают на вопрос «зачем»: как художники рисовали и к чему было обращено их творчество. Следующие пять — «Центр», «Границы», «Перспектива», «Ритм» и «Траектория» — отвечают на вопрос «как»: каждая рассматривает один приём. Подобная рубрикация позволит проследить, как одна и та же форма сакральной архитектуры становится в одном случае хранилищем, а в другом — проектом.
[2] Память и проект
В 1925 году Мартин Рамирес оставил семью на ранчо в Лос-Альтос-де-Халиско и уехал на заработки в США, а домой так и не вернулся: оставшись без работы во время Великой депрессии, в 1931 году он был задержан полицией в Стоктоне в плохом физическом и эмоциональном состоянии. После осмотра ему поставили диагноз «хроническая депрессия» и поместили в психиатрическую больницу, а через несколько месяцев, так и не предоставив переводчика, диагностировали «кататоническую шизофрению» [9; 3, с. 1]. Его рисунки населены тем, что осталось по ту сторону больничных стен: мадоннами, всадниками, поездами, церквями родного края. По словам Эспинозы, рисование помогало ему сохранить собственную идентичность и не дать угаснуть памяти [3, с. 2].
[4] Автор неизвестен. Мартин Рамирес (справа) и психолог Тармо Пасто держат работу Рамиреса в больнице DeWitt. 1954.
Марселя Шторра в три года оставила мать, и служба общественного призрения определила его батраком на ферму [6]. В 1932 году он вернулся в родной Париж, перебивался случайной работой и тогда же начал тайно рисовать храмы [4; 5]. Если Рамирес потерял дом, то у Шторра его не было никогда. Он жил в постоянном страхе ядерного апокалипсиса [1, с. 115] и был убеждён, что президент США обратится к его рисункам, чтобы восстановить разрушенный Париж. Отсюда главный мотив его работ — соборы и утопические мегаполисы. Шторр никому не показывал свои работы, но считал себя гением и был уверен в посмертной славе [6].
Для Рамиреса рисунок служит способом сохранить утраченное, для Шторра — способом спроектировать возможное будущее.
[3] Ритуал
Ни Шторр, ни Рамирес не имели мастерской или образования. Рисование стало для них ежедневным ритуалом, повторявшимся в одних и тех же условиях, с одними и теми же материалами.Шторр рисовал вечерами и прятал листы под клеёнку кухонного стола [6]. Сложившиеся с годами техника и последовательность работы стали неизменными: детальный рисунок карандашом, прозрачные цветные чернила и тонкий слой лака [1, с. 115].


[5], [6]
Рамирес каждый день работал на полу палаты, склеивая листы из обрывков смесью слюны и картофеля, рисуя мелками, гуталином и углём от спичек [3, с. 1–2].
[7] Мартин Рамирес. Без названия (Поезд). Ок. 1953.
[8] Автор неизвестен. Портрет Мартина Рамиреса. Без года.
Для обоих художников рисование было постоянной практикой, на которой держалась их жизнь в изоляции, а регулярность превращала процесс рисования в особенный ритуал.
[4] Центр
Центральная ось и симметрия играют важную роль в композиции произведений обоих художников. У Рамиреса центр листа преимущественно занимают мадонны и всадники. Арки, колонны и драпировки симметрично расходятся в стороны от центральной фигуры и как будто заключают её в себе. Пространство получается камерным: оно соразмерно фигуре, замкнуто вокруг неё и не выходит за пределы этой оболочки.
[9], [10]
У Шторра от центральной оси строится само здание: в центре обычно портал, купол или шпиль. Ось проходит через постройку снизу вверх и устремляет её в небо. Соборы Шторра либо безлюдны, либо во много раз больше человеческих фигур, из-за чего храм кажется бесконечно большим: явно прочитываются только камень, ритм кладки и вертикаль. Такое пространство не предназначено для человека — оно существует само по себе.
[11], [12]
Симметрия и центрирование, общие для обоих художников, выполняют противоположные функции: у Рамиреса архитектура подчинена образу: она запечатывает и сохраняет его внутри, у Шторра она самодостаточна, является самоцелью и выступает проектом будущего.
[4] Границы
Для Рамиреса главным инструментом является рама. Она почти всегда многослойна: арку обводят параллельные линии, а проём углубляется уступами, как театральные кулисы. Внутрь такой рамы Рамирес помещает мадонну или всадника, и фигура оказывается словно на сцене. Р. Смит (R. Smith) замечает, что его обрамления порой превращаются в переносной алтарь [8].












