Изменение восприятия звукового пространства в рамках дня и ночи.

Мы привыкли воспринимать город прежде всего глазами: через фасады, улицы, вывески, свет и движение людей. Но город существует не только как визуальная сцена — он постоянно звучит. Днем его ритм собирается из транспорта, голосов, сигналов и общего гула, а ночью те же пространства словно перестраиваются: на первый план выходят шаги, ветер, вода, редкие машины, паузы и тишина, хочется вслушиваться в пространство, а иногда даже стать одним целым.

Интерес к этой теме возник у меня не случайно. Еще в прошлом году я интуитивно начала заниматься полевыми записями, не воспринимая это как полноценный исследовательский метод. Одной из таких работ стала запись моей летней дороги до университета. Тогда у меня впервые появилось желание понять, можно ли описать привычный маршрут не через карту улиц и зданий, а через его звучание: через смену шумов, голосов, переходов и акустических состояний. В нынешнем проекте я хочу расширить свой первый опыт и взглянуть на него глубже — уже с опорой на теорию звуковых исследований, визуальную документацию, карту маршрута и сравнительный анализ дневного и ночного звучания.

Это исследование посвящено тому, как один и тот же маршрут по Васильевскому острову превращается в два разных опыта слушания — дневной и ночной. В качестве теоретической опоры я обращаюсь к концепции звукового ландшафта Р. Мюррея Шейфера и понятию акустической территории Брэндона ЛаБелля, чтобы показать: звук не просто наполняет пространство, а формирует способ его восприятия.

Гипотеза: Ночной Васильевский остров — это не просто город с меньшим количеством шума. При снижении общего звукового фона меняется сама структура слушания: отдельные звуки становятся заметнее, тишина приобретает значение, а знакомое пространство начинает восприниматься как более открытое, интимное или тревожное. Таким образом, один и тот же звуковой ландшафт в разное время суток организует разные формы городского опыта.

Структура работы: Исследование строится как звуковая прогулка по одному маршруту на Васильевском острове, пройденному дважды — днем и ночью. В нескольких выбранных точках фиксируются полевые аудиозаписи, фотографии, видеоматериалы и личные наблюдения. Далее эти материалы сопоставляются через идеи Шейфера и ЛаБелля: сначала рассматривается состав и характер звукового ландшафта, затем — то, как через звук формируется акустическая территория и меняется ощущение публичности, плотности и тишины городского пространства.

Принципы отбора материала: В центре работы находятся полевые записи, сделанные в одних и тех же точках маршрута в разное время суток. Для анализа отбираются звуки, позволяющие выявить контраст между дневной и ночной акустической средой: транспортный гул, голоса, сигналы, вода, ветер, шаги, паузы, отголоски пространства. Теоретической рамкой исследования становятся тексты Р. Мюррея Шейфера и Брэндона ЛаБелля, позволяющие соединить личный опыт слушания с культурологическим анализом городской звуковой среды.

Все началось с одной очень простой летней записи.

В конце первого курса я записала свою дорогу от остановки до Вышки. Тогда я еще не думала о полевой записи как о методе и не пыталась анализировать звук через научные понятия. Мне просто хотелось сохранить этот момент. День был очень солнечный, яркий и легкий: уже чувствовался конец учебного года, впереди было лето, отдых и какое-то почти детское ощущение свободы.

В этой записи для меня важны не отдельные звуки сами по себе, а общее настроение. Там слышны птицы, шорох листвы, разговоры людей вокруг, движение улицы, обычные городские шумы. Но вместе они звучат не как шум, а как что-то очень живое и беззаботное. Мне хотелось зафиксировать не только то, как это место выглядело, но и то, как оно звучало. Потому что иногда именно звук возвращает в пространство точнее, чем фотография: он заново включает атмосферу, движение, погоду, настроение тела в этом месте.

Тогда я впервые почувствовала, что привычный маршрут можно запомнить не только визуально, но и аудиально. Дорога до университета оказалась не просто перемещением из одной точки в другую, а маленьким звуковым событием, в котором есть свой ритм, фон, случайные голоса, паузы и настроение. С этой записи и родилась идея моего исследования: попытаться внимательнее услышать городскую дорогу и понять, как звук меняет наше восприятие места.

Сейчас я хочу расширить тот первый интуитивный опыт. Если тогда я просто записала короткую летнюю дорогу, чтобы сохранить ощущение момента, то в этом проекте я уже осознанно возвращаюсь к практике полевой записи. Я выбираю маршрут на Васильевском острове, который обычно проезжаю рна велосипеде, прохожу его пешком днем и ночью, фиксирую звуки, фотографии, видео и собственные наблюдения. Так личная звуковая память становится началом исследования — попыткой понять, как один и тот же городской маршрут может звучать и восприниматься по-разному.

В этом исследовании я рассматриваю Васильевский остров не только как городское пространство, по которому можно пройти, но и как пространство, которое можно услышать. Для этого мне важно соединить две теоретические оптики: понятие звукового ландшафта Р. Мюррея Шейфера и понятие акустической территории Брэндона ЛаБелля.

Шейфер помогает описать город как звучащую среду. В его логике важно не просто перечислить отдельные звуки, а понять, как они складываются в целостный звуковой образ места. Поэтому в дневных и ночных записях я буду обращать внимание на общий фон, доминирующие источники звука, повторяющиеся сигналы, шумы движения, голоса, воду, ветер и тишину. Через Шейфера Васильевский остров можно рассматривать как звуковой ландшафт, который меняется в зависимости от времени суток: днем он становится более плотным и насыщенным, ночью — более разреженным и внимательным к отдельным звукам.

Но одного понятия звукового ландшафта для моего исследования недостаточно. Мне важно понять не только что звучит, но и как это звучание организует мое восприятие пространства. Здесь я обращаюсь к Брэндону ЛаБеллю и его идее акустических территорий. ЛаБелль позволяет рассматривать звук как силу, которая формирует повседневный опыт: задает ощущение близости и дистанции, публичности и приватности, безопасности или тревоги. Один и тот же маршрут днем и ночью может быть географически тем же самым, но акустически переживаться как совершенно разное пространство.

В дневной прогулке я ожидаю услышать Васильевский остров как публичную и плотную акустическую среду: транспорт, голоса прохожих, сигналы, общий городской гул, движение людей. Такое звучание скорее сопровождает движение и растворяется в фоне. Ночная прогулка, наоборот, может перевести слушание в другой режим: редкие машины, шаги, ветер, вода, эхо и паузы начинают восприниматься как самостоятельные события. Тишина здесь не будет отсутствием звука — она станет частью акустической территории.

Таким образом, Шейфер и ЛаБелль задают два уровня анализа. Сначала я описываю звуковой ландшафт маршрута: из каких звуков он состоит и как меняется днем и ночью. Затем я перехожу к анализу акустической территории: как эти звуки влияют на мое внимание, эмоциональное состояние и ощущение города. Именно этот переход — от фиксации звуков к пониманию слушательского опыта — становится главным теоретическим основанием проекта.

В качестве основного метода я использую soundwalk — звуковую прогулку. В sound studies этот подход применяется для исследования пространства через слух: маршрут воспринимается не только как визуальная последовательность мест, но и как смена акустических ситуаций. В таком формате важны не только сами звуки, но и позиция слушателя, движение, внимание и телесная реакция на среду.

Понятие soundscape, или звукового ландшафта, связано с Р. Мюрреем Шейфером. Оно позволяет рассматривать место как совокупность разных звуковых слоев: фона, сигналов, голосов, шума, природных и технических элементов. В моем исследовании soundwalk становится способом услышать, из чего складывается звуковой ландшафт каждой точки маршрута.

Дополнительно я обращаюсь к понятию акустической территории Брэндона ЛаБелля. Оно помогает перейти от вопроса «что звучит?» к вопросу «как это звучание организует пространство?». Один звук может сделать место более публичным или приватным, спокойным или тревожным, проходным или, наоборот, заставляющим остановиться и вслушаться.

Здесь пространство у воды сначала раскрывается через сильный ветер. Он выходит на первый план и почти перекрывает остальные звуки, поэтому место воспринимается через общий плотный воздушный шум. Ветер сразу задает ощущение открытого, продуваемого пространства, где звук связан с воздухом, водой.

Во второй части запись становится более различимой: сквозь ветер лучше проступают движение залива и звук катера. Благодаря этому звуковой ландшафт начинает восприниматься как прибрежный — у него появляется свой ритм, связанный с водой и движением по ней. Чайки, которые были важны в визуальном впечатлении и памяти об этом месте, в самой записи почти не доминируют.

Здесь сразу слышится акустическое напряжение. В начале записи пространство захватывает громкий электрический аппарат: его гул звучит резко, механически и неприятно. Это не просто фоновый шум, а навязчивый звук, который почти сразу нарушает состояние места и превращает ярмарку в источник звукового давления.

В звуковом ландшафте аппарат занимает доминирующее положение. Он вытесняет более мелкие элементы среды, мешает различать голоса и делает рыночную атмосферу менее живой и комфортной. Шум здесь становится не обычной частью города, а силой, которая нарушает баланс между торговой активностью и жилым районом.

Так формируется конфликт между публичным и приватным звучанием. Для ярмарки этот гул связан с работой инфраструктуры: электричеством, отоплением, возможностью торговли. Но для людей рядом он может восприниматься как вторжение в повседневный покой. Коммерческое пространство начинает звучать за своими пределами и акустически захватывает жилую среду.

Во второй части записи появляется голос торговщицы, которая зазывает покупателей и предлагает клубнику. Он смягчает восприятие места: за безличным техническим шумом проступает живая рыночная коммуникация.

Акустика этого места связана с постоянным перемещением. Арка у метро звучит неравномерно: сначала пространство может быть относительно свободным, но после прибытия поезда его быстро заполняет поток людей. Голоса, шаги и движение накладываются друг на друга, превращаясь в общий гул. При этом, если остановиться и вслушаться, внутри этого гула начинают проступать отдельные фразы, интонации и обрывки разговоров.

Звуковой ландшафт этого места строится вокруг человеческой речи. Она одновременно работает как фон и как сигнал: множество голосов сливаются в шумовую массу, но при внимательном слушании снова распадаются на отдельные звуковые события. Арка усиливает этот эффект — звук отражается от стен, становится плотнее, громче и как будто дольше остается в пространстве.

Акустически это пространство устроено как территория транзита. Люди здесь почти не задерживаются, но именно их движение создает главный звук места. Арка живет в ритме метро: поезд приезжает, поток проходит, голоса нарастают, а потом постепенно рассеиваются.

Звучание этой точки создает ощущение отдельности от городской среды. Кладбище воспринимается как одно из самых спокойных мест маршрута: здесь мало людей, много деревьев, слышны птицы, а общий звуковой фон кажется мягким и отстраненным от повседневного городского ритма. Пространство не подталкивает к быстрому движению — наоборот, оно замедляет шаг и переводит внимание на тихие природные детали.

В первой части записи отчетливо слышны мои шаги: под ногами похрустывают трава, ветки и земля. Этот звук важен, потому что он делает присутствие слушателя телесным — слышно не только само место, но и мое движение внутри него. Дальше звуковой ландшафт раскрывается через пение птиц и приглушенный фон дороги. Птицы звучат свободно, почти как в дикой среде, а шум машин не исчезает полностью, но проходит через деревья как через акустический фильтр: становится менее резким и не разрушает ощущение покоя.

Эта локация работает как акустическая территория отстранения. Формально она находится внутри города, но звучит не как городская улица: здесь почти нет плотного человеческого присутствия, голосов, торговли или транзитного шума. Спокойствие возникает не из полной тишины, а из баланса между природными звуками, собственными шагами и далеким городским фоном.

Для меня это пространство становится местом замедления и ухода из городской плотности. Пение птиц, высокие деревья, хруст под ногами и приглушенная дорога создают ощущение защищенности и отдельности.

В этой локации маршрут постепенно выходит из городской плотности в более мягкое, почти природное пространство. Уже в начале записи хорошо слышны шаги по гравийной дорожке: они задают спокойный, размеренный ритм и создают ощущение прогулки не по обычному городскому парку, а будто по небольшой экотропе. Сам гравий становится важной частью звукового впечатления — через него слышно собственное движение внутри места.

Звуковой ландшафт строится вокруг тихих природных и телесных звуков: шагов, деревьев, открытого воздуха, редких голосов. Поскольку людей немного, пространство не перегружено речью и случайным шумом. Оно ощущается свободнее и спокойнее, чем улица или проходная зона у метро.

Во второй части появляется более живая сцена: слышны собаки, которые играют между собой. Их движение добавляет месту легкость и динамику, но не нарушает общее спокойствие. Голоса хозяев остаются на втором плане и воспринимаются скорее как мягкое сопровождение этой сцены.

Эта запись фиксирует вход в метро как место, где обычный городской переход на время превращается в музыкальное пространство. В первой части слышно мое собственное пение — не как отдельное выступление, а как желание включиться в уже существующий звуковой ландшафт. Я не просто прохожу мимо музыканта, а на короткое время становлюсь частью этого звучания и запечатлеваю свое присутствие внутри него.

Во второй части сильнее раскрывается сам уличный артист. Его песня занимает почти все пространство записи: она выходит на первый план, заполняет собой проход и как будто обволакивает окружающую среду. Остальные шумы — шаги, голоса, движение людей — уходят на второй план и почти не считываются отдельно. Здесь музыка работает не как фон, а как главный звуковой центр места.

Эта точка устроена как акустическая территория временного выступления. Формально это проходное пространство у метро, где люди обычно быстро двигаются, но музыка меняет его характер: она замедляет внимание, собирает вокруг себя слушателей и делает место менее транзитным. Даже если прохожие не останавливаются, они все равно оказываются внутри этой звуковой сцены.

С первых секунд это место звучит как пространство акустического давления. Главный звук здесь — тяжелая строительная техника, работающая ночью. Диктофон не до конца передает ее реальную громкость и телесное воздействие, но даже в записи слышно, как механический шум забирает на себя почти всё пространство и не оставляет места для других звуков.

Этот шум воспринимается не как обычный городской фон, а как агрессивное звуковое вторжение. Ночью, когда окружающая среда должна быть тише, звук огромной машины становится особенно резким и пугающим. Он нарушает ожидание ночного покоя и превращает место в тревожную акустическую территорию, где слушатель чувствует себя не наблюдателем, а человеком, на которого звук физически давит.

Здесь важно именно телесное восприятие: рядом с техникой хочется закрыть уши, отойти, выйти из зоны шума. Машина звучит как нечто враждебное и неконтролируемое, потому что ее гул заполняет пространство целиком.

Здесь парк звучит не как пустое пространство, а как тихая ночная территория, в которой остаются только редкие участники: собачники, велосипедисты и сами животные. Ночью звуковая среда становится более разреженной, поэтому даже небольшие детали — шаги, бег, голоса, лай, звяканье шлеек — начинают восприниматься отчетливее.

Главный образ этой записи строится вокруг движения собак. Слышны их лапы по земле, ритмичный бег, лай и легкое позвякивание карабинчиков на шлейках. Но этот лай не воспринимается как агрессивный или тревожный: скорее он включен в игровую ситуацию. Звук собак делает пространство живым и подвижным, но не перегружает его так, как это делает дневная толпа или транспорт.

На втором плане слышится разговор хозяев, в том числе китайская речь. Она добавляет человеческий слой, но не становится главным звуковым центром. Люди здесь звучат не как поток, а как небольшое ночное сообщество, собранное вокруг выгула. Поэтому парк воспринимается не пустым и опасным, а скорее расслабленным, локальным и немного отделенным от остального города.

Эта точка работает как акустическая территория ночного замедления: городской шум отступает, а пространство собирается вокруг животных, редких голосов и мелких звуков движения.

В этой точке тишина становится главным звуковым событием. Ночью кладбище воспринимается совсем иначе, чем днем: темнота и отсутствие людей делают пространство не спокойным, а тревожным. Здесь нет привычной дневной мягкости — вместо нее появляется ощущение пустоты, которая как будто поглощает всё вокруг. Именно поэтому я не захожу глубоко внутрь, а остаюсь ближе к краю пространства.

В начале записи слышен легкий шум ветра, проходящего через деревья, и едва заметное движение листвы. Эти звуки не заполняют место, а скорее подчеркивают его пустоту. Тишина здесь не воспринимается как отдых от города: она становится плотной, почти физической средой, в которой любой звук мог бы прозвучать слишком резко. Из-за этого слушание становится настороженным — внимание начинает цепляться за самые слабые изменения фона.

Во второй части сильнее проступает дорога рядом с кладбищем. Ее шум возвращает ощущение города, но не разрушает тревожность места полностью. Скорее он работает как дальняя граница: где-то рядом продолжается обычная городская жизнь, а внутри кладбища сохраняется темная, почти изолированная акустическая территория.

Здесь звук появляется не сразу как плотный поток, а постепенно. В начале арка воспринимается более тихой и закрытой: темнота делает пространство камерным, почти интимным, и редкие звуки слышатся отчетливее. В отличие от дневной записи, где место сразу связано с большим человеческим движением, ночью сначала появляется ощущение паузы и ожидания.

Затем пространство заполняется потоком людей. Их голоса, шаги и разговоры проходят через арку и начинают звучать плотнее: отдельные реплики быстро сливаются в общий говор, который на короткое время захватывает место. Акустика арки усиливает этот эффект — звук не просто проходит мимо, а задерживается между стенами, становится объемнее и ближе к слушателю.

В этой точке особенно заметно, как место теряет свой дневной звуковой смысл. Если днем ярмарка узнается через торговлю, голоса продавцов, технический гул и обращение к покупателям, то ночью она почти перестает звучать как рынок. Ларьки закрыты, человеческая активность исчезает, и без визуального контекста по записи трудно понять, что здесь вообще что-то продается.

Звуковая среда смещается от торговли к обычному городскому фону. Вместо голосов и шума аппарата слышны дорога, приближающийся ветер и редкие транспортные звуки. В конце появляется звук отходящего автобуса — он подчеркивает, что место ночью живет уже не как ярмарка, а как проходная городская точка рядом с транспортом.

В этой точке ночное пространство у залива собирается вокруг неожиданного звукового центра — голоса диктора из аудиокниги. Двое парней сидят на ступенях и слушают запись на полной громкости, поэтому голос занимает главную позицию в звуковой среде. Он звучит не как приватное прослушивание, а как звук, вынесенный в открытое общественное пространство.

На фоне остаются порывы ветра, редкие разговоры и далекие отголоски транспорта. Вода почти не слышна, хотя само место находится у залива. Из-за этого акустический образ пространства строится не вокруг природной среды, а вокруг странного наложения: открытая вода, темнота, ветер и громкий медийный голос, который временно присваивает себе внимание.

Эта ситуация хорошо показывает границу между приватным и публичным звучанием. Аудиокнига обычно связана с индивидуальным, почти интимным слушанием, но здесь она становится общим фоном для всех, кто находится рядом. Голос диктора превращает ступени у воды в необычную акустическую территорию: спокойное ночное место начинает звучать как чужая история, случайно включенная в городской пейзаж.

Днем Смоленская набережная звучит как открытая прибрежная территория, где восприятие строится вокруг ветра, воды и катера. Ночью тот же визуальный пейзаж акустически оказывается занят чужим голосом: вода почти исчезает из слышимого пространства, а главным становится дикторский голос аудиокниги, охвативший все звуковое пространство.

Днем ярмарка звучит как активная, но конфликтная территория: технический гул создает давление, а голос продавца возвращает месту социальную жизнь. Ночью ярмарка теряет свой звуковой смысл — без торговли, голосов и аппарата она превращается в почти неузнаваемую городскую точку, где слышна уже не рыночная активность, а ее отсутствие.

Днем арка звучит как привычный городской проход, где поток людей создает плотный публичный гул. Ночью то же пространство становится более чувствительным к паузам: сначала оно кажется почти закрытым и интимным, но с появлением людей быстро превращается в акустически насыщенный коридор чужих голосов.

Днем кладбище воспринимается как спокойное и защищенное пространство, где город смягчается деревьями, птицами и собственными шагами. Ночью та же отдельность становится тревожной: тишина перестает быть отдыхом от шума и превращается в плотную среду, которая усиливает темноту, пустоту и настороженность.

Днем парк воспринимается через спокойный ритм прогулки и мягкое отступление города. Ночью он становится менее публичным, но не пустым: пространство собирается вокруг собак, их движения, лая и редких человеческих голосов. Меняется не ощущение спокойствия, а его форма — с дневной прогулочной расслабленности на ночную локальную живость.

Днем это место звучит как открытая музыкальная сцена, где проходное пространство становится живым и вовлекающим. Ночью оно превращается в территорию акустического давления: вместо музыки пространство заполняет тяжелый механический шум, который не приглашает к участию, а заставляет физически отстраниться.

Завершая исследование можно сказать, что гипотеза подтвердилась: ночной маршрут оказался не только более тихой версией дневного, но и другим способом чувствования тех же мест. Помимо громкости и количества звуков, смена времени суток меняет и их роль: днем многие звуки сливаются в привычный городской фон, а ночью отдельные элементы начинают сильнее организовывать пространство.

Дневные записи чаще показывают места через их социальную функцию: ярмарка звучит как торговля, арка метро — как поток людей, парк — как прогулка, Смоленка — как открытое пространство у воды, Горный — как временная музыкальная сцена. Ночью эти функции либо ослабевают, либо меняются: ярмарка становится почти неузнаваемой, кладбищенская тишина превращается из спокойной в тревожную, а у воды природный звук залива вытесняется чужим громким голосом.

Таким образом, soundwalk показал, что маршрут существует не только как последовательность городских локаций, но и как последовательность разных режимов слушания. Один и тот же путь днем и ночью производит разные акустические территории: публичные и плотные днем, более разреженные, интимные или тревожные ночью.