Пространственный палимпсест: вытесненные призраки культур

1. Концепция
2. Историческая травма и скрытые следы — Американские плантации — Африканское кладбище — Остров Горе — Редлайнинг в Детройте — Вытесненная история: женская травма на территориях Средневековой Европы
3. Духи места и память ландшафта — Топография коренных народов — Новый Амстердам: голландская планировка Уолл-стрит — Коммерческие призраки: продажа исторической аутентичности
4. Культурный синкретизм, мифы и ритуалы — Синкретизм Вуду: африканские культы под видом католичества — Буддизм и шаманизм — Кельтское наследие: феномен двоеверия — Колесо года: возрождение традиций
5. Выводы
6. Источники

Когда мы говорим о «призраках», мы привыкли представлять мистических существ из фильмов ужасов или книг. В этой работе я рассказываю об авторах, которые помогают увидеть за этим словом нечто более реальное и осязаемое — нашу коллективную человеческую память. Призраки истории, призраки места, призраки памяти — это то, что сидит глубоко внутри каждого из нас, потому что мы все люди, и всё, что нас окружает, соткано из нашего общего прошлого. Каждый город, каждая старая площадь или природный ландшафт хранят в себе невидимые слои чужих жизней, надежд и трагедий. Наша история, к сожалению, никогда не была идеально, в ней всегда было много темных моментов, которые хочется вычеркнуть и забыть. Конечно, я полагаю, что без этого исторического «поглощения» одних культур другими, без жестких столкновений и кризисов, наверное, не было бы того развития, которое мы имеем сейчас. Но сегодня, в новейшее время, у нас наконец-то появилась уникальная возможность — мы можем осознанно оглянуться назад, услышать голоса тех, кто был забыт, кому причинили боль, восстановить места памяти и вернуть уважение к духам места, которые когда-то были смыслом жизни для целых поколений. Само понятие пространственного палимпсеста идеально описывает то, как устроена наша повседневность. Палимпсест — это старый пергамент, с которого когда-то соскребли один текст, чтобы поверх написать другой, но старые чернила всё равно со временем проступают наружу. Точно так же устроено и пространство вокруг нас. Официальная история, будь она колониальной, патриархальной или церковной, всегда пыталась физически уничтожить старую культуру, застроить ее и переписать место под себя и свои нужды.

На основе этих размышлений вытекает главный вопрос исследования, который заключается в том, как именно вытесненные и стертые доминирующей культурой смыслы, травмы и образы возвращаются в современное пространство, и с помощью каких визуальных маркеров мы можем считать присутствие этих призраков истории.

В качестве главной гипотезы я выдвигаю предположение о том, что физическое уничтожение архитектуры, святилищ или переименование пространств не способно полностью лишить память места. Вытесненная культура всегда находит возможность, чтобы вернуться обратно. Она адаптируется и заявляет о себе разными путями. Я выделила три из них, которые формируют структуру работы: через материальные шрамы ландшафта, через гнетущую атмосферу замалчиваемой травмы и через культурный синкретизм, когда старые духи прячутся под масками новых религий и ритуалов.

За основу исследования я беру оптику трех авторов, которые немного по-разному смотрят на реальность и духов места, но каждый затрагивает призму человеческого восприятия. Первым важным источником стала Эйвери Гордон с ее концепцией призрачных материй. Она смотрит на призрака как на социальный симптом и прямое следствие политического насилия. Через ее оптику я анализирую места, где власть попыталась скрыть травму, но само это молчание в пространстве кричит о несправедливости. Второй автор — Майкл Белл, который в своей теории объясняет, как появляются призраки места, как мы физически и эмоционально привязываемся к конкретным пространствам, соединяя в них прошлое, настоящее и будущее. Его идеи помогают понять, как призраки прошлого продолжают жить в родных краях, квартирах, офисах, Белл рассказывает о причастности, может даже ревности, к месту, которая, как мне кажется, как раз побуждает людей защищать «свои» пространства. Наконец, третий автор — Джеймс Дональд и его концепт «городское воображаемое». Он исследует городское жуткое и то, как наше сознание и фольклор населяют улицы мифами. Дональд необходим мне для того, чтобы разобрать ритуалы, синкретизм и то, как люди силой своего воображения реанимируют старых духов в современном мире.

Принцип отбора материала для визуального ряда строится на поиске тех примеров, где есть четкое столкновение двух слоев: того, что пытались стереть, и того, чем это попытались закрыть сверху. Благодаря этому выстраивается и принцип рубрикации всего исследования, которое четко делится на три последовательных смысловых блока.

В первой части исследования, основанной на оптике Эйвери Гордон, мы видим примеры жесткого системного стирания и архивы боли. Сюда входят примеры американских музеев-плантаций, скрытое Африканское кладбище на Манхэттене, остров Горе в Сенегале, бюрократическое стирание «черных» кварталов, а также невидимые пространства женской травмы, оставшиеся в европейских городах после костров инквизиции.

Вторая часть переносит нас к идеям Майкла Белла и посвящена шрамам земли и призракам места. Этот блок визуально разбирает, как сама земля и планировка сопротивляются стиранию. Мы разберем, как коренные народы оставили своих духов присутствия в рельефе ландшафта, как старая голландская стена Нового Амстердама определила контуры современной Уолл-стрит в Нью-Йорке.

Третья часть исследования, завязанная на теорию Джеймса Дональда, фокусируется на реальных духах и ритуалах. Здесь мы смотрим на то, как люди своим воображением и действиями возвращают духов на свое законное место. Мы исследуем визуальные проявления синкретизма Вуду и Сантерии, где африканские боги смогли спастись мимикрируя под католических святых, как буддизм превратил местных богов в демонов-защитников, как современное неоязыческое пытается возродить традиции и Колесо года. Такая структура позволяет пройти путь от тяжелого физического насилия к материальной памяти земли и, в конечном итоге, к духовному возрождению и примирению с прошлым.

Первая глава нашего исследования полностью посвящена оптике Эйвери Гордон, которая предлагает метод работы с пространством через призму социальной травмы и политического насилия. В своей работе «Призрачные материи» Гордон переводит понятие призрака в плоскость жестких социальных симптомов. Для нее «преследование призраками» (haunting) — это общественное состояние, возникающее там, где государственная или колониальная власть совершила акт насилия, а затем попыталась замести следы и вычеркнуть случившееся из истории.

Метод Гордон заключается в том, чтобы искать в городском ландшафте, архитектуре и архивах не то, что выставлено напоказ, а то, о чем намеренно молчат. Пространство, по Гордон, начинает «навождать» нас прошлым и преследовать нас именно в тех точках, где официальный исторический нарратив дает трещину. Когда власть объявляет, что проблемы больше нет или её никогда не существовало, сама эта попытка замалчивания рождает гнетущую атмосферу, которую чуткий человек может физически ощущать, находясь в конкретном месте. Мы все подсознательно чувствуем, когда пространство вокруг нас фальшивит. Можно снести старые здания, построить поверх аккуратные стеклянные офисные высотки или сгладить углы трагедии, но стереть саму энергетику почти невозможно.

Он доказывает, что тяжесть, которую мы ощущаем в определенных локациях — это не просто развитая фантазия, а подсознательное считывание «социального шума» от неразрешенного конфликта. Гордон дает нам в руки инструмент, позволяющий понять: призрак — это всегда требование справедливости. Он возвращается и преследует настоящее до тех пор, пока пережитая кем-то боль не будет открыто признана обществом, а скрытый пробел в истории не заполнится правдой.

Именно поэтому для анализа пространств, где государственные, колониальные или патриархальные структуры пытались переписать реальность через силу, мы используем именно ее метод.

Разберем пример американских музеев-плантаций, расположенных в южных штатах. Долгое время эти усадьбы функционировали как памятники «красивой южной эстетики», романтизированной в духе «Унесенных ветром». Туристам показывали роскошные белые колонны, бальные залы и вековые аллеи, полностью вытесняя из кадра тот факт, что вся эта роскошь была построена на рабском труде и крови. Как отмечает Гордон, такое вытеснение лишь усиливает присутствие призрака.

Современные посетители и независимые исследователи часто делятся тяжелыми воспоминаниями от посещения таких мест. Люди рассказывают, что в комнатах, где когда-то жила семья рабовладельца, сквозит физически ощутимый холод, а на аккуратных лужайках перед господским домом охватывает необъяснимая тревога. Экскурсоводы старой школы годами пытались избегать слова «рабы», заменяя его на «слуги» или «работники», но именно это избегание правды и выдавало присутствие призрака.

Буквальным и пугающим примером возвращения вытесненного из земли стало открытие Африканского кладбища (African Burial Ground) в самом центре Манхэттена в Нью-Йорке. В восемнадцатом веке это было место упокоения тысяч порабощенных и свободных африканцев, которых хоронили за чертой тогдашнего города. Со временем Нью-Йорк рос, колониальные власти просто закрыли кладбище, застроили промышленными объектами, а позже и вовсе залили бетоном под огромный правительственный квартал. Но в 1991 году, во время раскопок под строительство федерального офисного небоскреба, рабочие наткнулись на человеческие останки.

Археологи и представители темнокожей общины, участвовавшие в раскопках, вспоминали, что это событие ощущалось как разлом в памяти города: стертое прошлое заявило о себе так громко, что игнорировать его стало уже невозможно. Призраки африканских рабов заставили остановить стройку стоимостью в сотни миллионов долларов и основать на этом месте мемориал.

На острове Горе в Сенегале следы колониального насилия видны сразу. «Дом рабов» — это не просто музей в старом здании, это место, где прошлое и его боль до сих пор висят в воздухе. Самой страшной и символичной точкой является «Дверь невозврата» — это узкий проем в каменной стене, выходящий прямо к океану, через который сотни тысяч закованных в цепи людей уводили на корабли, увозившие их в рабство. По Гордон, эта «дверь”— физическое воплощение пустоты отнятых жизней. Само пространство, зажатое между сухими каменными стенами и бескрайней водой, работает как визуальное напоминание невосполнимой утраты.

Однако насилие над пространством не всегда выглядит как колониальные завоевания прошлого, иногда оно маскируется под вполне легальные экономические и бюрократические практики Новейшего времени, как это произошло в Детройте и Нью-Йорке в середине двадцатого века. Практика «красной черты» (redlining) заключалась в том, что государственные структуры и банки буквально обводили красным карандашом на картах районы, где проживало преимущественно темнокожее население, и сознательно отказывали им в ипотечных кредитах, ремонте дорог и развитии инфраструктуры. Это было тихое стирание черных кварталов, которое внешне выглядело как забота о «рисках», но на деле превращало цветные районы в изолированные гетто. Пространство Детройта сегодня буквально преследуется призраками этой сегрегации.

Наконец, метод Гордон позволяет нам сойти с расовой и колониальной темы и рассмотреть тему патриархального угнетения — в пространство женской травмы, оставшейся после эпохи охоты на ведьм. Когда сегодня люди гуляют по старым площадям европейских городов, любуются уютной фахверковой архитектурой или сидят в уличных кафе, они не часто задумываются, что именно под их ногами когда-то горели костры. Патриархальная ортодоксальная система и государственная машина прошлых эпох не просто жестоко уничтожали женщин, обвиненных в колдовстве, они системно стирали их субъектность и уникальные знания, объявляя всё это ересью. Официальная история веками романтизировала Средневековье, превращая его в глянцевый туристический бренд, полностью замалчивая масштабы этого гендерного насилия. Однако сегодня, благодаря инициативам и арт-активисткам, эти призраки замалчиваемой травмы наконец-то обретают материальную форму в городском пространстве.

Мы можем посмотреть на масштабную кампанию, которую развернул Национальный фонд ведьм-памятников в Нидерландах. Активистки фонда выходят на центральные площади Амстердама и Утрехта, устраивая перформансы: они украшают места бывших казней белыми цветами и вслух зачитывают из архивных документов имена казненных женщин, возвращая этим туристическим локациям статус мест преступления.

Еще один пример того, как искусство вытаскивает призраков прошлого на свет — это знаменитый Мемориал Стейлнесет (Steilneset Memorial) в Норвегии, созданный культовой франко-американской художницей Луизой Буржуа совместно с архитектором Петером Цумтором. Буржуа всю жизнь работала с темами эмоциональной боли и женской травмы. На месте, где в семнадцатом веке сжигали женщин, она установила инсталляцию «Проклятые, одержимые и любимые»: внутри стеклянного куба прямо из металлического стула бьет вечное живое пламя, которое отражается в кружащих над ним овальных зеркалах.

В это же время в Шотландии движение «Ведьмы Шотландии» меняет саму географию страны, добиваясь от правительства установки памятных знаков, камней, колодцев и эмблем на «ведьминых тропах» в честь стертых из истории женщин. Активистки заставляют города признать, какой страшной ценой выстраивалась их стабильность.

Теперь я хочу сместить фокус с политических травм на материальную реальность и природный ландшафт, я обращаюсь к экологическому социологу Майклу Майерфельд Беллу. Его метод, изложенный в концепции «Призраки места» (The Ghosts of Place), предлагает, как мне кажется, душевный и одновременно глубокий взгляд на то, как устроено наше восприятие места, в котором человек рос и жил.

Белл утверждает, что любое пространство, в котором долгое время пребывали люди, буквально пропитывается их невидимым присутствием. Это ментальные проекции человеческих отношений, быта, любви и привязанности, которые слились с реальными местами.

Пространство для Белла не просто набор неодушевленных предметов, место, какое бы оно ни было, всегда субъектено, оно обладает собственным голосом и памятью, а обитающие в нем призраки прошлого будто заявляют свое право причастности той или иной культуры на это место, даже если эту культуру попытались стереть или забыть.

Что сразу западает в душу, так это, что Белл рассказывает личные истории, одна из них из детства, поэтому с его теорией ты соглашаешься без раздумий. Например, почти каждый из нас приезжал в деревню к бабушке, а когда вырастаешь, волею судьбы попадаешь в заброшенную деревню или старую усадьбу, видишь яблоневый сад, тропинку к реке — и физически ощущаешь, что это место «живое», вспоминаешь «своих» призраков прошлого, а потом и чужих, представляешь людей, которых не знал, но с таким же укладом жизни. Ты понимаешь, что эти яблони кто-то сажал, по этой тропинке поколения людей ходили за водой, а у этих разрушенных порогов собирались семьи.

Поэтому, когда доминирующая культура или власть пытается грубо перекроить такую территорию на карте, застроить её коммерческими зланиями или объявить «пустой», она сталкивается с мощным сопротивлением.

Особенно ярко идеи Белла раскрываются, когда мы смотрим на то, как колонизаторы пытались стереть коренные культуры в Америке или Африке, но их невидимое присутствие всё равно осталось запечатлено в самом рельефе. Завоеватели захватывали земли, уничтожали коренное население, переименовывали горы, леса и реки, пытаясь превратить завоеванные территории в продолжение собственных, но ландшафт оказался сильнее. Вся топография, логика дорог и расселения на этих континентах до сих пор подчинена вековому опыту коренных народов, которые учились жить в гармонии с природой.

Современные исследователи и путешественники часто замечают, что американские хайвеи удивительно точно повторяют древние индейские тропы, проложенные тысячи лет назад вдоль естественных складок рельефа и источников воды. Призраки коренных народов обитают в самих контурах земли. Посещая священные места вроде Черных холмов (Блэк-Хилс) в Южной Дакоте, люди делятся ощущениями, что навязанные колонизаторами монументы кажутся чужеродными декорациями, в то время как сама гора, ее ущелья и поющие ветра продолжают транслировать энергетику и смыслы индейских племен.

Пожалуй, самым осязаемым, почти ироничным примером такого пространственного палимпсеста и сопротивления материи является история того, как в 1664 году англичане изгнали голландцев из Нового Амстердама и переименовали его в Нью-Йорк. Английская корона сделала всё, чтобы полностью закрепить свой суверенитет и стереть голландское колониальное прошлое из официального нарратива.

в Новейшее время капитализм научился не просто уничтожать старые смыслы, но и коммерциализировать их. Белл вводит понятие «коммерческих призраков». Это ситуация, когда застройщики, корпорации или туристические бренды сознательно используют дух места и чужие аутентичные семейные реликвии, чтобы продать пространство подороже. Когда старые заводы превращают в модные лофты, а на месте выселенных коренных кварталов открывают концептуальные кофейни с «историческим колоритом», бизнес пытается эксплуатировать призраков места ради прибыли.

Настоящие призраки Белла, рожденные из искренних человеческих чувств и социальной святости, начинают сопротивляться этой подделке. Пространство заигрывает с историей ради денег, но в итоге сталкивается с внутренним протестом горожан, которые чувствуют, что святыню пытаются превратить в пустой товар, и через низовой активизм требуют вернуть месту его настоящую, живую и некоммерческую душу.

В последней части исследования мы перейдем от материального мира природы и архитектурных шрамов к пространству человеческой психологии, мифов и фольклора. Нашим проводником здесь становится теоретик визуальной культуры и урбанистики Джеймс Дональд. Его метод, подробно описанный в работе «Воображая город» (Imagining the Cities), предлагает взглянуть как на ментальный конструкт, коллективное сновидение. Дональд утверждает, что наше восприятие реальности соткано из слухов, суеверий, книг, фильмов и вытесненных страхов. Центральным понятием в его оптике является «городское жуткое» (the urban uncanny) — состояние, когда привычное, рациональное и современное пространство вдруг начинает казаться чужим, зловещим, лиминальным.

«Официальная» культура всегда пытается сделать мир более понятным, контролируемым. Однако человеческое воображение отказывается жить в стерильной реальности. Оно постоянно ищет трещины в официальной истории и населяет городские окраины, заброшенные пустыри и скрытые от глаз дворы новыми мифами.

Призраки у Дональда — это продукты нашего коллективного бессознательного, это способ, с помощью которого вытесненная культура возвращает себе голос, заставляя пространство оживать образами прошлого, показывая, что доминирующая культура не может полностью контролировать мысли людей.

Можно построить идеально освещенный мегаполис с камерами наблюдения на каждом шагу, но стоит нам зайти в глухой неосвещенный переулок или оказаться ночью на безлюдной станции метро, как рациональность отступает.

Наше сознание мгновенно активирует знание городских легенд. Метод Дональда прекрасен тем, что он объясняет: ритуалы, синкретические религии и суеверия — это не просто «пережитки прошлого». Когда людей лишают их корней, земли или их богов, они не сдаются, они начинают прятать свои смыслы внутри пространства воображения, создавая параллельные слои реальности.

Примером такой культурной маскировки и ментального выживания является синкретизм Вуду и Сантерии на Кубе и в Гаити в XVI–XIX веках. Колонизаторы и католическая церковь привезли миллионы африканских рабов на плантации Нового Света, полностью лишив их субъектности, запретив их языки и жестоко карая за поклонение родным богам. Однако, пространство воображения оказалось невозможно взять под контроль. Люди надели на своих духов маски католических святых. Таким образом, Африканская культура в итоге не просто выжила, через тайные обряды люди смогли превратить навязанные им храмы в то пространство, в котором их собственные традиции сохранили свою силу.

Если «официальная» религиозная структура на Кубе пыталось уничтожить чужую веру, то восточные религиозные системы действовали тоньше, что наглядно иллюстрирует темная сторона буддизма, а именно — практика укрощения местных богов и превращения их в демонов. Приходя на новые территории (например, в Тибет, Монголию или Бурятию), буддизм сталкивался с местными культами шаманизма и добуддийскими духами природы. Вместо полного стирания, люди того времени пошли по пути психологической реструктуризации ландшафта, о которой пишет Дональд. Местные грозные духи гор, рек и лесов не были уничтожены — они были «подчинены», изменены и возвращены в сакральное пространство, но уже в статусе Дхармапал — гневных демонов-защитников буддийского учения.

Похожий процесс, но в условиях жесткого колониального давления, происходил в Ирландии, где дохристианские кельтские духи умудрились выжить под покровом христианства.

Католическая церковь веками пыталась искоренить языческое прошлое острова, но ландшафт Ирландии, наполненный туманами, холмами и древними курганами, был слишком мифическим. Христианству пришлось мимикрировать. Дональд назвал бы это классическим примером удержания двух слоев реальности одновременно. Ирландец может быть ревностным католиком и каждое воскресенье ходить на мессу, но по дороге домой он ни за что не срубит «ведьмин куст» на обочине и обойдет стороной старый курган, чтобы не потревожить «добрых соседей».

Стремление вернуть культуру кельтских народов современному миру породило в городах нашего времени фестивали неоязыческого Колеса года. Люди воссоздают древние праздники и ритуалы — Самайн, Йоль, Остару и другие, возвращая к жизни своих возродить богов и духов, превращая парки и улицы современных городов в сакральные пространства.

Исследование проиллюстрировало гипотезу: физическое насилие или переименование пространств не способны окончательно стереть память места. Города могут перестраиваться, а исторические места — закрываться современными туристическими фасадами, но вытесненные смыслы и культура всё равно находят способ вернуться обратно. Это возвращение происходит через три пути: через гнетущую атмосферу скрываемой травмы, через материальное место и ландшафт и через силу человеческого воображения. Наше развитие часто шло через поглощение и разрушение одних культур другими. Но ценность новейшего времени в том, что мы можем научиться замечать, кажется на первый взгляд, невидимые следы прошлого.