призраки мест

В этом году я перевелась с направления «Дизайн» на «Современное искусство» и отчаянно пыталась собрать себя заново из разбившейся новым плитки самой себя. Первые три модуля я делала очень обезличенные работы, в которые я старалась вкладывать изначально себя, но в финале себя уже не чувствовала. В четвертом модуле наконец сработала вилка переключения. Что-то стало прорезаться.

Первой зарубкой была случайно найденная спустя год после публикации запись на стене Галереи Школы Дизайна с постом про мой Зин, который летом участвовал в выставке. Какая-то девушка писала что он растрогал ее до слез. Второй зарубкой стала победа в недавнем фестивале «SmallShorts» с видеоэссе. После показа уже другая девушка сказала что во время просмотра прослезилась.

Это были принципиально важные для меня моменты. Они не про амбиции и эго, хотя глупо отрицать что и про это тоже, но первостепенным является преодоление экзистенциального вакуума, холода отчуждения, появление ощущения близости человека с человеком, художника со зрителем. И для меня это ощущается как самое важное, для чего делается арт. Преодоление отчуждения и напоминание о внутренней витальности каждого живого существа. Художник как проводник витального и разрушитель отчуждения между людьми. С одной стороны чистая коммерция в дизайне, шаблонный визуал, с другой — снобизм и бессмысленная гиперинтеллектуализация в современном искусстве, его оторванность от зрителя. Я понимала, что нет никакого правильного пути или ответа, есть только кристаллизация своего.

И я стала анализировать и думать, и про те две зарубки в том числе. Для зина и видеоэссе были характерны: текстоцентричность (и там, и там есть текст), попытка предельной искренности и работа вне стилистических рамок определенного медиума (хотя наверное зин более конвенциональный в плане медиума); а еще «диафильмы», как я называю их в Зине или буквально призраки места. Когда я осознала, что на самом деле именно с ними я зачастую работаю, мне стало интересно углубиться в них и изучить то, что удастся.

Структура исследования состоит из трех частей: теоретическое осмысление, личный опыт на примере двух конкретных мест и ситуаций и анализ тех самых двух работ-зарубок (зина и видеоэссе) на предмет более детального рассмотрения в них призраков мест. В теоретическом блоке я веду диалог с Майклом Беллом, американским социологом (его книгой «Призраки места») и Сарой Ахмед, британско-австралийской писательницей и учёной (и ее «Квир Феноменологией»).

Самоощутиться в плане творческих методов, тем и подходов в работе на данный момент мне кажется принципиально важным для дальнейшей практики. Такова цель данного исследования. Визуальный ряд, сопровождающий исследование, создан с помощью нейросети Recraft. В качестве промпта взят текст самого исследования. Затем была проведена цветокоррекция изображений, чтобы привести их к одной палитре, кадрирование и наложение блюра (как тона разговора о призраках места).

1. Теоретическое осмысление
2. Осмысление через призму личного опыта
3. Осмысление через собственные работы

Что вообще такое призраки мест? Речь не идет о потустороннем, напротив, о когда-то радикально реальном. Настолько реальном раньше, что всё еще сохраняющем след в настоящем. Майкл Белл («Призраки места», Введение, 1997) называет призраками «социальное переживание физического мира»; «ощущение присутствия тех, кого физически нет рядом». Здесь из личного опыта у меня возникает в голове субъективное деление на «нет рядом уже», «нет рядом еще» и «нет и никогда не было, или…».

Первые самые понятные: следы присутствия людей и событий, когда-то произошедших с нами, но уже закончившихся; очевидно, повлиявших на нас и трансформировавших тем или иным образом (раз память о них свежа). Первые актуализируются в местах с ними связанных, а так как с каждым прожитым днем их и мест их обитания становится только больше, можно говорить о том, что они живут повсюду.

Вторые (по Беллу, «призраки будущего») я бы описала как фантазмы, мечтания, грезы о желанном (как пример мне вспоминается, случай в подростковом возрасте, когда я написала себе письмо в будущее, где описала в деталях человека, которого хотела встретить — и спустя несколько лет это действительно произошло; письмо было написано мною на даче; другим примером могут быть грезы о поездке в Шотландию в дождливую весеннюю погоду, когда картины местных диких пейзажей мысленно наслаиваются на зазеленевший городской ландшафт Измайлово из окна моей комнаты). Вторые живут в домах нашего обитания, ведь именно дом, как правило становится местом для разворачивания процесса мечтаний.

И, наконец, третьи. Самые смутные из трёх, их я бы охарактеризовала как плод коллективного бессознательного и личного социокультурного опыта. Про них не всегда можно четко сказать случались ли они в самом деле. Они похожи одновременно и на видения, и на кадры из полу реальных фильмов, их хочется назвать словом «нега» и невозможно выразить до конца (как пример у меня иногда возникает образ многоэтажного дома залитого закатным солнцем; дом находится немного вдали и помещен строго в контекст начала нулевых; это видение ассоциировано с ощущением ностальгии, безопасности и окружено ореолом романтизации — отчасти оно кажется связанным с поездками летом на машине с дачи и на дачу вместе с папой, с другой стороны с оно ассоциировано с собирательным образом нулевых в массовой культуре, а точнее кинематографе в конкретно моей голове). Призраки третьей категории скорее сами являются местами, чем ими вызваны.

Майкл Белл во Введении к «Призракам места», 1997 пишет о том, что призраки дают местам жизнь, а еще превращают пространство в место. Это кажется очень важным замечанием, ведь призраки — это индивидуальная история каждого и именно история нашего пути заселяет бесконечные ландшафты земного шара.

В химии есть такое понятие, как гидратация — это процесс образования «шубы» из молекул воды вокруг ионов в растворе. Каждый из нас обрастает за жизнь подобной «шубой» из призраков и, попадая в новые пространства, мы приносим с собой и свои призрачные «шубы». Фрагменты «шуб» навсегда остаются то там, то тут, заселяя ранее не освоенные или давно перенаселенные фрагменты пространства вокруг.

Любопытным кажется замечание Майкла Белла («Призраки места», Смешивая души с пространствами, 1997) о том, что, заметив призрачную ауру места, мы начинаем «подходить к нему более размеренным шагом», ведь «аура призывает в нас способность к изумлению». Мне нравится думать о пространственном спиритическом сеансе как об акте замедления и сонастройки с окружающим; о возможности ощущенчески расшириться и преодолеть оцепенение рутины и привычного.

И здесь Сара Ахмед с ее «Квир Феноменологией», 2006 (фрагмент «Обитая в пространствах») подсказывает то, что применимо не только глобально в контексте феноменологии, но и при общении конкретно с духами мест: «мы можем воспринимать объекты в пространстве через разные оптики (глаза, руки и тд) и это будут разные слепки пространства». Призраки могут проступать ярче, когда мы задумываемся об их связи с той или иной сенсорной системой нашего организма: что чувствовали мои руки в прошлом, когда это происходило? какие детали видели мои глаза? Ахмед напоминает, что кожа не только соединяет нас с пространством, но и содержит в нем; что в этом есть обоюдность ориентаций — меня относительно стола и стола относительно меня, но проступает она только если «я перестану стоять в стороне».

Только если я перестану стоять в стороне, я почувствую что стол холодный и гладкий и ровно такой же был в на занятии в морге, когда я еще училась в Медицинском. Я подошла и потрогала стол в настоящем, он напомнил мне стол из прошлого; я совершила действие и стол напомнил мне о моем опыте и о том, кто я есть. «Присутствие и отсутствие других делает тела и вещи не равными самим себе.» Благодаря окружающему миру мы можем вспомнить о нашем опыте, отрефлексировать его и заново откалиброваться в более актуальную версию себя, но только если совершим физическое действия ему навстречу.

Другим важным на мой взгляд наблюдением Белла является то, что мы относимся к призракам точно также, как к настоящим людям, чьи призраки для нас актуализировались. Это кажется странным и удивительным, что фантомные образы других людей в наших головах, вызванные к жизни тем или иным местом, настолько реальны: мы злимся на этих призраков, мы можем вести с ними диалоги, можем чувствовать себя безопаснее и спокойнее от их присутствия или наоборот не мочь годами от них сбежать. Призраки имеют гораздо больший вес в наших жизнях, чем может показаться на первый взгляд. Иногда их присутствие гораздо реальнее, того что происходит в действительности. Так происходит потому, что призраки являют собой следы присутствия в наших жизнях других людей, а ничто так не возбуждает человеческого сознания, как присутствие другого человека.

В «Скетче втором» Майкл Белл («Призраки места», 1997) отмечает, что предыдущие обитатели его нового кабинета специально приходили к нему время от времени, чтобы поделиться тем, что их связывало с этим пространством. Белл говорит о чувстве «сентиментальной привязанности к комнате», которой всё ещё владели бывшие обитатели, а она в свою очередь всё еще владела ими. Связь с тем или иным пространством создает ощущения опоры, контроля (над местом, но по большей части над своей жизнью в силу образования чувства принадлежности и общности с той или иной географической точкой или группой людей) и в какой-то степени власти.

Необходимость ощущения чувства власти над территорией — инстинкт, заложенный в человеке эволюционно в ходе истории: древние племена шли друг на друга войной, чтобы заполучить новую территорию, а современный человек после смены должности оставляет в старом кабинете расти фиалку, потому что фиалку подарил бывший возлюбленный и сентиментальный захват старой территории позволяет фрагменту прошлого сохраняться в «здесь и сейчас», в реальном пространстве, а значит прошлое действительно было и есть над ним хоть какая-то власть в противовес бесконечному хаосу и энтропии окружающей нас реальности.

Иными словами нет двух одинаковых призрачных «шуб» встреч, мест и ощущений. Призраки одних и тех же событий и мест оставляют на нас совсем разные отпечатки и возвращаются к жизни разными триггерами.

Словосочетание «жизненный опыт» при помощи призраков мест может быть систематически раскрыто с куда большим объемом: каждый человек буквально может быть представлен как сумма всех мест, в которых он бывал, всех людей, которых он встречал и ощущений которые при этом испытывал. А дальше уже внутри индивидуальной памяти калейдоскоп сочетаний между этими тремя категориями начинает множить новые сочетания в геометрической прогрессии.

Но всё же, как определить, что призраки мест реальны? Они реальны потому, что имеют последствия и влияние на нас. Белл пишет в Заключении к «Призракам места», 1997: «Последствия, которые я подчеркивал на протяжении всего текста, — это то, как призраки места связывают нас через время и пространство с тканью социальной жизни.» То есть буквально последствия заключаются в том, как призраки заставляют нас себя чувствовать и вести на повседневной основе внутри общества. Получается, что есть мы, есть социум, а еще есть призрачный социум и все три составляющие сосуществуют в бесконечном причудливом ежедневном танце.

И всё же не стоит забывать: именно нам решать, заселить ли призраками то или иное место. «Сами по себе они не существуют.»

В качестве примеров из личного опыта я хочу рассмотреть два случая: один связан с местом, второй с предметами, наполняющими место. Первый — воскрешает призраков людей из моего прошлого, второй — знакомит с незнакомым человеком.

В прошлом модуле в рамках вариатива «Войти и разрешить» с Натальей Смолянской у меня была возможность вместе с другими ребятами создать выставку на Фабрике технических бумаг на Бауманской. Арт-кластер, проработавший двадцать лет утвердили под снос летом этого года, чтобы на его месте возвести элитный ЖК. У нас была возможность отрефлексировать это событие на локальном и глобальном уровне, на уровне конкретного креативного пространства и общего тренда, связанного с арт-институциями и искусством на сегодняшний день. Под выставку нам предоставили Актовый зал. Мы предвкушали просмотр пространства. Там еще находилась текущая выставка. Зал оказался огромный. Огромный и щемяще знакомый. Я не помню в какой момент пазл сложился в голове, но когда я первый раз ехала на занятие по вариативу, невнятные шлейфы воспоминаний из 2022 и 2018 годов уже начинали подступать. В момент когда я вошла в Актовый зал, призраки места разом удушающе сдавили горло.

Перед глазами пронеслись концерты, которые происходили на бывшей «Бумажке», люди от которых я выбрала себя отрезать, чтобы найти новый и свой путь, а еще чтобы не сойти с ума в болевой агонии того времени. Конечно, эти призраки никуда не девались из моей головы с тех пор, но настолько отчетливо и с такой интенсивностью в здесь и сейчас их заставило проступить это конкретное место «Актового зала», бывшего концертного зала. Эта встреча была для меня сбивающей с ног, как будто машина несется на полной скорости и тормоза отказали — полная потеря какого-либо контроля над происходящим. Я не хотела этих встреч. Моя жизнь давно ушла дальше.

Моя гипотеза заключается в том, что неожиданные встречи с призраками мест, которые застают нас врасплох нужны нам для того, чтобы произвести остаточную санацию застарелых ран. С самими участниками событий встреча может быть невозможна или не желанна, но призраки и без того прекрасно справляются со своей ролью. Доотгоревать, простить и вернуть себе власть над местом, а через него над прошлым. А еще произвести сверку ощущений себя образца из прошлого и сейчас, и сравнить. Места, которые вызывают призраки к жизни буквально являют собой капсулы времени.

Мне было принципиально важно осознать, что сейчас я оказалась в этом пространстве в качестве художницы, а не зрительницы. Что дистанция в четыре года осязаема. И чем больше я ходила на занятия в Актовый зал, тем меньше меня преследовали призраки.

Второй случай гораздо менее драматичный. Недавно я арендовывала жилье на непродолжительный период времени. И тот вариант квартиры, в котором пришлось остановиться был мною не желанен: там по фотографиям был большой избыток чужих вещей, а я ненавижу жить в визуально шумных, перегруженных чужими вещами пространствах. И по приезде я ожидаемо возненавидела это место

Но на удивление, чем дольше я там находилась, тем больше я примерялась с ним. Это происходило через бытовые предметы, которые приносили мне удовольствие; через наблюдение за тем, что квартира по-разному ощущается в разное время суток и трансформируется на протяжении дня в зависимости от освещения и естественного ритма и шума города за окном. Этот опыт проживания стал напоминать мне опыт путешествия в новое место: когда мы специально отправляемся на поиски бытовых отличий и специфики жизни других людей. Мы платим за это деньги и тратим свое время. Артефакты жизни других людей в этот момент составляют предмет нашего интереса и охоты. Чем больше я находилась в квартире, тем яснее я представляла образ хозяйки дома: что она ест, куда ходит, чем занимается и интересуется, какие у нее бытовые привычки. Я стала относиться к пространству не как к неудачному стечению обстоятельств, а как живому организму.

Зин «Nostalgia. Liminal memory spaces», сделанный в 2025 году, буквально занимается метафорическим анализом призраков памяти, которая является в данном случае абстрактным местом. «Лиминальные пространства памяти — это места внутри головы, куда возвращается мысль снова и снова, сколько бы времени ни прошло. Там находится прошлое, которое идеализируемая мозгом и затягивает, как зыбучие пески. Самый быстрый путь оттуда — насквозь. Данный зин позволяет совершить авиаперелет по лиминальным пространствам памяти наиболее безопасно. Однако правила поведения на борту никто не отменял.»

Итак, метафорой зина является авиаперелет и напрямую об этом повествуют небесные развороты; розовые развороты, транслируют мое виденье тех событий сейчас, а черные — символизируют бортовой самописец, на них представлена хроника прошлого. Если авиаперелет и «сейчас» (розовые развороты) звучит достаточно абстрактно для места, то в бортовом самописце присутствует целый ряд вещественных и пространственных призраков.

Глобально Зин был нужен мне, чтобы отпустить наконец данных призраков. Они преследовали меня повсеместно. Они стали занимать в настоящем места больше, чем само настоящее. Вещественным носителем тех событий был старый телефон, который мне пришлось активировать и переворошить. Но в конце концов, работа была доделана, а призраки и впрямь покинули мою память.

Второй работой было видеоэссе «N.» по факту всё о тех же событиях, но уже спустя год после создания зина. «Проект посредством взаимодействия с интернет-архивом производит опосредованный контакт с личным опытом (снова призраки памяти). Болезненные переживания подвергаются деконструкции, анализу и, как следствие, снижается их интенсивность и острота.

Сначала чувственное обрело текстовую форму. Были взяты два эмоциональных среза (более старый и более актуальный; один с романтической коннотацией, второй — с экзистенциальной). Затем была произведена работа с ощущенческой визуализацией текста с использованием архива со свободным доступом. Архив был выбран намеренно иностранный, тематически разнородный и далекий по временному срезу, чтобы исключить элемент эмоциональных пересечений на почве совпадений. Чтобы сохранить визуальную цельность, были отобраны только видео-материалы, снятые на vhs-камеру.»

В обоих проектах происходит опосредованное взаимодействие с призраками прошлого, спиритический сеанс. Художественная оптика становится тем безопасным расстоянием, на котором оптимальнее всего удается работать с духами мест прошлого. Во втором проекте, где для визуального сопровождения я беру чужой архив, удается еще и деконструировать опыт прошлого. Но то, что для меня ощущается принципиальным — это то что личный опыт преломленный через художественную оптику становится для меня способом преодоления отчуждения проводником витального в сфере современного искусства и в жизни в целом.

Призраки мест — не аномалия и не слабость, а структурная часть того, как мы вообще существуем в мире и в отношениях с другими людьми. Белл убеждает нас в том, что они реальны именно потому, что имеют последствия: они меняют то, как мы двигаемся, чувствуем, принимаем решения. Ахмед напоминает: чтобы встреча с ними состоялась, нужно перестать стоять в стороне — совершить физическое движение навстречу пространству и тому, что в нём живёт.

Мой собственный опыт — в Актовом зале, в чужой квартире, в работе с собственными архивами — подтверждает: призраки проступают тогда, когда ты этого не ждёшь, и именно поэтому они так ощутимы. Они не дают соврать. Встреча с ними — это всегда своего рода сверка: между тем, кем ты был, и тем, кто ты сейчас.

Художественная практика оказалась для меня тем особым расстоянием, с которого с призраками можно работать — не убегая и не застревая. А еще она позволила превращать невидимое присутствие в точку контакта между людьми, разрушая отчуждение там, где оно казалось непреодолимым.