Концепция
Когда мы смотрим на море, грозу или закат, мы редко думаем об устройстве зрения. Кажется, что красота изначально заключена в естественно происходящем, а нам остаётся только её заметить. Но что изменится, если вместо настоящего солнца перед нами окажется световой диск, а вместо горного ручья — поток, проходящий через музейные залы?
Олафур Элиассон работает именно с этим принципом. Его инсталляции не столько изображают природные явления, сколько заново создают условия их восприятия. Мы видим свет, чувствуем туман, идём по камням и почти всегда понимаем, как это устроено: искусственность не ошибка, которую художник старается скрыть, а часть произведения.
Для исследования я выбрала две категории из кантовской «Критики способности суждения» — прекрасное и возвышенное. Кант не сводит прекрасное к приятным ощущениям, а возвышенное — к огромному масштабу. В обоих случаях решающим оказывается не набор свойств предмета, а особый способ эстетического суждения.Именно поэтому работы Элиассона интересны для анализа: они дают зрителю необычайно яркое впечатление и одновременно заставляют усомниться в его непосредственности. Можно ли восхищаться искусственным солнцем так же, как настоящим? В какой момент оптический эффект перестаёт быть просто развлечением? И достаточно ли потерять ощущение пространства, чтобы пережить возвышенное?
Прекрасное. Когда цвет становится формой
Кант начинает анализ прекрасного с различия между тем, что приятно, тем, что хорошо, и тем, что прекрасно. Приятное связано с чувственным удовлетворением, хорошее — с представлением о пользе или ценности предмета. Суждение вкуса устроено иначе: удовольствие от прекрасного не должно зависеть от желания обладать вещью или использовать её [1, §§ 1–5].Для искусства Элиассона это различие особенно важно. Его работы часто производят сильное чувственное впечатление: цвет кажется насыщеннее обычного, свет ощущается почти физически, а туман меняет температуру пространства. Но интенсивность ощущения ещё не свидетельствует о прекрасном в кантовском смысле. Вопрос в том, способно ли впечатление стать предметом свободного созерцания, а не только реакцией на раздражитель.

Beauty (1993). Tate Modern, Лондон, 2019
Beauty (1993) устроена предельно просто. В затемнённом помещении перед зрителем падает тонкая завеса водяных капель. Направленный под определённым углом свет превращает её в полупрозрачную радугу. Кажется, что цветные полосы висят в воздухе, но приблизиться к ним как к обычному предмету невозможно: это результат встречи света, воды и способностей глаза наблюдателя [3].Визуальная сила работы связана с её практически полной нематериальностью. Чёрный фон убирает лишние детали, вертикальное движение воды задаёт статичный ритм, а цвет возникает внутри него, не имея самостоятельной поверхности. Художник не изображает радугу на холсте, а создаёт ситуацию, в которой зритель замечает её появление.В привычной ситуации посетители смотрят на один и тот же экспонат, хотя воспринимают его по-разному. В Beauty эта разница становится буквально видимой: перейдя на несколько шагов в сторону, человек может увидеть иную радугу или совсем потерять её из виду. Архив студии подчёркивает: у двух наблюдателей не возникает совершенно одинакового изображения [3].
Beauty (1993). Palazzo Strozzi, Флоренция, 2022
Инсталляция заставляет невольно задать вопрос «что здесь является произведением?». Водяная завеса без света не даст нужного эффекта, свет без капель тоже. Но и этих двух элементов недостаточно без зрителя. Получается, художественная форма появляется не только благодаря устройству объекта, но и с помощью процесса восприятия.
На эскизе Beauty можно увидеть то, чего почти не замечаешь в готовой инсталляции: расчёт расположения источника света, воды и зрителя. Радуга кажется случайным природным подарком, хотя её появление точно спланировано. Здесь стоит вспомнить кантовскую «целесообразность без цели». Мы воспринимаем форму как согласованную, не связывая её красоту с конкретным практическим назначением [1, §§ 10–17].
Beauty (1993). Технический эскиз инсталляции, 2019
Но не стоит превращать эту формулу в утверждение, будто техническое устройство само по себе прекрасно. В Beauty нас занимает не насос и не схема подачи воды, а возникающая благодаря им видимая форма. Парадокс в том, что техническая целесообразность создаёт условия для эстетического впечатления, которое нельзя исчерпать объяснением механизма.У Канта есть ещё одно важное замечание: в чистом суждении вкуса очертания и композиция имеют больший вес, чем цвета [1, § 14]. Для Элиассона, работающего почти исключительно со светом и цветом, это создаёт напряжение. Возможно, зритель Beauty наслаждается прежде всего ярким оптическим эффектом, а не формой в кантовском смысле.
Однако форма здесь всё же существует в качестве соотношения вертикальной завесы, цвета, темноты и движения наблюдателя. Она не сводится к отдельному предмету, поэтому работу можно рассматривать как эксперимент того, насколько сильно мы готовы расширить понятие художественной формы, при этом сохраняя различие между приятным и прекрасным.
Если Beauty позволяет обнаружить красоту появляющегося цвета, то Room for one colour (1997) строится на его отсутствии. Лампы излучают исключительно желтый свет, и разнообразие оттенков почти исчезает. Одежда, лица и стены оказываются включенными в жёлто-чёрную цветовую гамму. В течение нескольких минут глаз постепенно приспосабливается к условиям: после выхода возникает голубоватый остаточный образ [3].
Room for one colour (1997). Общий вид инсталляции, Palazzo Strozzi, 2022
Произведение особенно интересно потому, что в нём почти нечего рассматривать как самостоятельный объект. Действие напрямую происходит с тем, кто вошёл в помещение. То, что зритель считал свойством вещей — их цвет, — неожиданно оказывается зависимым от освещения и работы собственного зрения.Room for one colour не обязательно должен вызывать удовольствие. Некоторых зрителей однообразное освещение может утомлять или дезориентировать. Тем не менее, инсталляция остаётся эстетически значимой: она делает видимым сам процесс зрительной адаптации. Красота здесь не дана как готовый результат, а сначала человек замечает нарушение привычного восприятия, затем — постепенное изменение собственного ощущения пространства.Вместо того чтобы назвать этот опыт «прекрасным», точнее спросить, что в нём могло бы стать предметом суждения вкуса. Кант помогает понять, что яркое впечатление от цвета и удовольствие, которое он вызывает, ещё не означают, что мы воспринимаем произведение как прекрасное.
Room for one colour (1997). Деталь освещения, Palazzo Strozzi, 2022
В Your rainbow panorama (2011) художник переносит цветовой эксперимент из закрытого помещения в городской пейзаж. Стеклянная галерея на крыше музея ARoS образует круг длиной около 150 метров. Проходя через последовательность цветных секций, зритель видит те же улицы, здания и небо в разных оттенках [3; 7].
Your rainbow panorama (2011). Внешний вид инсталляции
Здесь красота не заключена ни в самом городе, ни в стёклах по отдельности. Она возникает из их взаимодействия, которое невозможно увидеть с единственной точки. Чтобы понять композицию произведения, требуется пройти по кругу. Движение не разрушает форму — напротив, становится условием её восприятия.Красота этого проекта неотделима от архитектурного порядка: замкнутый круг, повторяющиеся стёкла и последовательное изменение оттенков задают четкий ритм. Но его результат всякий раз проявляется по иному — из-за погоды, времени суток и положения человека. Структура остаётся устойчивой, видимый мир внутри неё меняется.
Your rainbow panorama (2011). Цветной проход
Кант утверждает, что суждение о прекрасном субъективно, но при этом претендует на согласие других [1, §§ 6–9]. У Элиассона разные люди буквально видят неодинаковые картины города. Это не опровергает субъективную всеобщность Канта: она не требует одинаковых ощущений, зато помогает понять, почему общий эстетический разговор нельзя свести к совпадению зрительных впечатлений.
Кант говорит о свободной и привходящей красоте. В первом случае мы оцениваем форму, не руководствуясь понятием о том, каким должен быть предмет, а во втором — представление о его назначении уже влияет на нашу оценку [1, § 16]. Your rainbow panorama существует как произведение искусства, но одновременно служит проходом и смотровой площадкой. Человек может любоваться цветовым ритмом кольца, а может оценивать удобство маршрута и открывающийся вид на город. Оба отношения понятны, но они не тождественны. Так Элиассон делает видимой границу, которая обычно скрыта в разговоре о красивой архитектуре: где заканчивается удовольствие от устройства пространства и начинается суждение о его форме?
Возвышенное. Искусственное солнце и предел масштаба
Прекрасное у Канта связано с формой и свободной согласованностью наших познавательных способностей. Возвышенное устроено иначе. Его поводом становится то, что сопротивляется привычной мере: величина, которую воображение не способно представить как единое целое, или мощь, перед которой человек физически бессилен [1, §§ 23–29].
Кант различает математически и динамически возвышенное. Первое связано с несоразмерностью величины нашей способности чувственного охвата. Второе — с представлением о природной силе, которой мы не могли бы противостоять физически, хотя можем оценивать её с безопасного расстояния. Возвышенное предполагает движение мысли к тому, что превосходит чувственную меру, то есть простого удивления перед большим объектом недостаточно.
The weather project (2003) вошла в историю современного искусства как одно из самых узнаваемых произведений Элиассона. В Турбинном зале Tate Modern появился огромный светящийся диск. Полукруг из ламп вместе с отражением в зеркальном потолке создавал иллюзию полного солнца, а искусственный туман растворял дальние границы помещения [3; 4; 6].
The weather project (2003). Общий вид Турбинного зала
На фотографиях почти исчезает ощущение музейной архитектуры. Светящийся круг занимает взгляд раньше стен, воздух кажется окрашенным в один плотный оранжевый тон. Отдельные зрители — маленькие тёмные силуэты, часть которых стоит, а часть лежит на полу. Такое соотношение фигур и пространства легко принять за изображение величественного природного пейзажа. Но здесь нет настоящего неба, и это важно.Человеческие тела помогают ощутить масштаб инсталляции. Когда зрители лежат на полу под искусственным солнцем, на фоне их фигур зал кажется ещё огромнее. В романтической живописи для этого часто использовался одинокий путник перед горами или морем. Элиассон же помещает живого наблюдателя внутрь подобной композиции и позволяет ему менять своё положение.Однако считать этот эффект математически возвышенным только из-за размеров было бы слишком просто. Зал измерим, а зеркало, лампы и полукруг имеют точные размеры. Кант говорит о затруднении воображения при эстетическом охвате величины, а не о том, что большим объектам автоматически присуща особая эстетическая ценность [1, §§ 25–26]. С этой точки зрения The weather project — скорее эксперимент с условиями возвышенного, чем его несомненное воплощение
The weather project (2003). Посетители инсталляции
Зеркало в этой работе действует не как декоративный элемент — оно удваивает видимую высоту зала и превращает посетителей в часть картины. Люди начинают смотреть не только на искусственное солнце, но и на собственные отражения, а иногда они собираются в группы и выстраивают фигуры на полу. Произведение меняется по мере того, как зрители реагируют на него.




