Сегодня, в современном мире, мы по большей части свободны. Под «мы» попадают, к сожалению, не все, так как везде скрываются организации, притворяющиеся или нет, которые промышляют рабовладением в разных видах (сексуальная эксплуатация, принудительный труд и т. д.). Но для некоторых свобода ощущается по большей части как давление, нежели благо. Ты можешь выбрать, на какую специальность учиться, но выбор настолько велик, что не знаешь, чего хочешь больше. Или же: прокатиться на такси до дома в комфорте или везти багаж в шумном метро, зато сэкономить на будущее?
Свобода, в первую очередь, ассоциируется с возможностью выбирать что-либо из вариантов. С каждым годом появляется всё больше разнообразия, как провести человеку день, и всё больше вариантов выбора. Но можно ли считать, что выбор — это безусловное благо? Ведь практически всегда, чтобы выбрать, необходимо от чего-то отказаться. И тогда, вне зависимости от реакции на выбор, последует незаметное, но влияющее на сознание ощущение, будто дорога в другую сторону закрылась. Это как с поездом: поехав в одну сторону, местность второй стороны на пути ты не увидишь. В таком случае для выбора есть условие — отказ от другого варианта, и это уже не безусловное благо. Помимо того, за этим условием есть и последствие, как побочный эффект, и чаще всего оно выражается чувством вины и сожалением. А чем больше человек заранее будет предугадывать свои реакции на исход, тем дольше этот выбор будет негативно влиять на его мысли. Тогда и благом трудно это назвать. В свободе неизбежно приходит ответственность за собственные решения, и это делает людей уязвимыми перед тревогой и внутренним напряжением. А самый частый способ справиться с тревогой — избегание, что и приводит к желанию помощи со стороны. Отсюда мы и хотим, чтобы за нас выбирали, тем самым обретая себя на подчинение чужим прихотям.
Сегодня, в современном мире, мы по большей части свободны. Под «мы» попадают, к сожалению, не все, так как везде скрываются организации, притворяющиеся или нет, которые промышляют рабовладением в разных видах (сексуальная эксплуатация, принудительный труд и т. д.). Но для некоторых свобода ощущается по большей части как давление, нежели благо. Ты можешь выбрать, на какую специальность учиться, но выбор настолько велик, что не знаешь, чего хочешь больше. Или же: прокатиться на такси до дома в комфорте или везти багаж в шумном метро, зато сэкономить на будущее?
Но откуда ещё идут корни подчинения у современного человека? Предлагаю рассмотреть физическое и психологическое проявления.
Вспомним типичное детство современного ребёнка. Мальчику выбирают в качестве игрушек машинки, роботов, девочкам — куклы, домики. Это привычная стереотипизация увлечений у детей, неспособных в своём возрасте рассуждать. А если мальчик изъявит желание поиграть в куклы и начнёт капризничать? Вдруг у него рождаются первые режиссёрские идеи, которые нужно проиграть вживую? Но чаще всего из этого выходят споры и крики, ведь родители боятся, как бы ничего плохого не вышло потом. Затем, подрастая до осознанного возраста, детей уговаривают на «полезные» спортивные кружки, заставляют учиться на одни пятёрки и вообще быть «идеальным сыном маминой подруги». Мальчиков в этом прощают чаще, однако, у них рождается другой повод подчинения — «нельзя плакать, ты же мужчина».
Этот порядок превращения человека в функциональный механизм типизированного общества не является какой-то ошибкой воспитания. Мишель Фуко в книге «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы» обозначил корни такого управления человеком. Начиная с XVIII века солдат больше не являлся природным знаком. Так, воинственность — это уже не врождённые качества, такие как широкие плечи и гордая осанка. Солдата стали собирать с нуля, делать искусственно и подгонять под стандарты. Теперь тело — это не выражение личности, а материал для власти. Власть же предстаёт скульптором идеального тела. «Из бесформенной массы, непригодной плоти можно сделать требуемую машину» — писал Фуко.
ワンワン [wan wan] — гав-гав. Художник Avogado6
Это можно сравнить с тем, как из ученика с нулём знаний делают отличника — в первую очередь это возникает из желания родителей и учителей. Казалось бы, не каждый ребёнок способен сразу схватывать всё на лету. Тут-то и вступает механизм искусственного создания идеального тела: зубрёжка, увеличенное время на учёбу, больше домашних заданий. Так, школьник становится «идеальным солдатом» в учебной среде, хотя, казалось бы, зачем ему самому это? Есть ли в этом какое-то удовольствие и польза, кроме почета и малоиспользуемых в будущем знаний?
Фуко даже вывел термин для обозначения этого феномена — «политическая анатомия». Он подразумевает подчинение тела посредством преобразования и усовершенствования. Дисциплина, подавляя естественную целостность тела, делает из человека пригодного для укрепления послушания, тем самым выхватывая пользу для стойкой системы. Таким образом, кружки, навязанные родителями, требования к прилежной учёбе и послушанию приучают человека работать не на себя, а на что-то внешнее. Из этого можно предположить, как во взрослом возрасте появляется личность, которая не знает, чего хочет. Всё дело в желании соответствовать.
Но всегда ли дисциплина — это плохо? В бытовом понимании без неё не получится хорошо окончить школу, поступить в престижный вуз, выучить язык. Но в понимании Фуко дисциплина направлена на то, чтобы сделать индивида удобным для системы. Проблема лишь в том, чью именно цель она достигает. Тем не менее, именно дисциплина нередко определяется для человека как облегчение. Иногда она избавляет не столько от свободы выбора, сколько от ответственности за свои действия. Когда за тебя выбирают, в какую именно секцию плавания пойти, становится легче, ведь не приходится мучить себя сравнением между ними. Следом идёт выбор, куда поступать, и от тяжести решения мы тоже просим помощи со стороны, лишь бы за нас наконец выбрали. Когда решение принимает другой, вина за последствия тоже частично перекладывается на него. Отсюда следует, что дисциплина может быть и облегчением, пускай и не самым лучшим. Поэтому человек может сам хотеть её искать. Чем сложнее становится мир, тем проще выбирать уже написанные правила, чем идти непротоптанной дорогой, принимая на себя возможные ошибки.
А что, собственно, не позволяло человеку просто выйти из этой системы? Мишель Фуко называет этот феномен «политической анатомией детали». Мелочи, которым ранее не придавали большого значения, в совокупности становятся главным инструментом власти. И здесь, мне кажется, следует остановиться поподробнее.
Снова берём в пример обычного школьника. Посещая кружки и школу, у него формируется определённый маршрут с точкой назначения. Внутри этой точки, совершая действия, ребёнку обычно не разрешается покидать заведение. Он привыкает, что жизнь делится на зоны, где ему можно находиться, а где — нельзя. Таким образом происходит отгораживание, и в будущем ребёнок начинает воспринимать пространство как заранее распределённое.
Хотя случается так, что ребёнок либо намеренно, либо из любопытства отходит от предопределённого маршрута, вызывая сопротивление. К примеру, имитирует высокую температуру, поднося градусник к батарее, и тем самым пропускает школу. В этом случае индивид, сам того не осознавая, делает попытку выйти из системы подчинения. Однако, такие поступки чаще становятся лишь исключением, подтверждающим существование системы. Хотя, в будущем, повторяя такое поведение, ему, возможно, будет легче отстаивать своё мнение и, возможно, даже самим стать руководителем подчинения, заставляя своих детей ходить в школу. Правда, в ином случае повторение подобного может привести к более плохим последствиям, таким как знакомство с плохими компаниями и преступная деятельность.
Второе, по мнению Фуко — клеточное распределение: каждому индивиду своё место, каждому месту — свой индивид. Что раньше, что сейчас в больницах каждому полагается своя палата, своя койка и свой номер. В случае отсутствия на месте нарушение сразу станет заметно. Так и в детстве: списки учеников, рассаживание по партам. Формируется мысль, что присутствие должно быть зафиксировано. Возможно, именно потому многим тяжело уволиться с места работы: появляется страх остаться незамеченным. Если же индивиду удаётся уйти без чувства внутренней опустошённости или даже вины, то, с одной стороны, он выходит из привычного подчинения, но с другой входит в другое — безработность и поиск нового места. Всё-таки, не каждый по своему желанию согласится отказаться от пособий и жить без денег, побираясь где-то у торговых центров. В этом случае можно согласиться с позицией Фуко, так как сложно отрицать, что в каждом аспекте жизни есть определённое распределение. Даже не относясь ни к какой группе, человек может быть распределён в группу подобных ему «непричастных» со своими руководителями.
Третье — у каждого пространства своя функция. Работники делятся по офисам, в каждом — свой отдел, свои задачи и цели. В этом также происходит контроль за дезертирством. Школьные классы тоже являются функциональными пространствами. В них учителю, как форме власти, удобнее следить за каждым учеником, а родителям — укреплять свой надзор. Ребёнок привыкает, что его место там, где его посадили, и во взрослой жизни, чаще всего, он тоже станет ждать, что его «посадят» на нужное место. Очень малое количество людей рискуют, к примеру, открывать свой бизнес и подчинять других, ведь шансы на успех среди подобных невелик, если только ты не какой-то мега эрудированный предприниматель.
Ещё одна важная деталь — система рангов. Средний балл по предмету самостоятельно создаёт рейтинг среди учащихся. И, как это часто бывает, чем выше ты в рейтинге, тем более лояльное и доброе отношение к тебе как к ячейке общества. Можно пытаться повышать свой ранг, но от этого, получается, только сильнее закрепляться в системе. Отсюда рождается постоянное сравнение с другими. Ещё добавить слова родителей «А вот у твоей одноклассницы пятёрка, а у тебя что?» и эффект усиливается в разы.
В Национальном Исследовательском Университете «Высшая школа экономики» очень ярко представлена система рангов — рейтинг учащихся. Как бы хорошо система не была выстроена, мне сложно дать объективную оценку его реальной пользы для профессионального успеха студента. Рейтинг не всегда становится гарантией успешного будущего. Тем не менее, данная система действительно хорошо отражает механизм подчинения несчастных детей к гонке за негарантированные привилегии, и многим часто приходится страдать от этого, особенно с платных направлений.
По приведённому выше, можно понять, что «политическая анатомия детали» актуальна и в современное время как нельзя кстати. Часть общества, привыкшая делать всё ради чужого одобрения, наиболее подвержена подчинению. Но каким образом эти люди сами вгоняют себя в эту систему и не могут из неё выбраться?
Всё довольно просто, ответ кроется в понимании, к чему ведут методы подчинения индивида. Опять же следует возвратиться к Фуко. Дисциплина, создающая подчиняемого человека, делает из него существо, не способное существовать без внешней оценки. Ведь каждый проступок, каждое неверное действие приводит к наказанию. Но здесь наказание — это не месть, а точечное упражнение на мозг, учащее одной истине: «Сделаю плохо — придётся делать больше других».
Человек принимает, что его действия контролируются извне: оценками, местом, надзорщиками и порицанием. Привыкает, что отклонение от нормы опасно, потому что ведёт к «понижению в системе» в сравнении с другими. Его никогда не учили говорить себе: «Чего хочу я?», «Как бы я поступил?», «Что для меня хорошо?», его учили: «Чего от меня ждут?»
Таким образом, нормы фиксируют людей, заставляют действовать по шаблону. Человек считает, что его заслуги замечены, но на самом деле только сильнее вгоняется в контроль от чужих рук.
内省 [naisei] — самонаблюдение / самоанализ. Художник Avogado6
Одним из успешнейших механизмов контроля можно назвать паноптикон. Это не просто здание, а настоящая модель общества, которая одинаково может использоваться и в других местах, являясь универсальной технологией власти.
Суть архитектурного сооружения довольно проста: здание кольцевое, с камерами по периметру. В центре — башня с широкими окнами. Окна камер сделаны так, что она просматривается насквозь, снаружи и внутри. Это создаёт постоянный эффект видимости заключённого, но в то же время человеку не виден надзиратель.
Здесь и рождается автоматическая власть, из которой исходит автоматическое подчинение. Человек всё время думает, что находится под присмотром, поэтому сам себя вгоняет в ловушку. Таким образом, он играет и надзирателя, и поднадзорного. Это и становится началом собственного подчинения. Человек носит смотрителя внутри себя.
Но паноптикон — это не просто тюрьма. Паноптикон встречается и в современном мире. В эпоху цифровых развлечений люди, решающие выставить свою жизнь на всеобщее обозрение, становятся заключёнными тюрьмы. Просмотры, лайки и ещё даже не написанные комментарии создают ту самую видимость надзора, из-за которой человек склонен вечно думать: «Как отреагируют другие?». Любой индивид может свободно оказаться в этой надзорной башне, проследить за поведением и, в случае нарушения, пожаловаться в соответствующее место. Власть больше не сосредоточена на одном человеке, отсюда и происходит подчинение обществу. Он начинает самостоятельно оценивать свои действия, испытывать чувство вины за отдых или плохой результат, стремиться соответствовать ожиданиям. Надзиратель постепенно переходит внутрь личности, но никто не просил его о таком.
手癖 [teguse] — вороватость. Художник Avogado6
Также происходит и в больницах, и в школах, и на заводах. Больной начинает следовать медицинским предписаниям, даже когда рядом нет врача, школьник начинает бояться плохой оценки, рабочий детально следует инструкциям. Подчинение глубоко закрадывается в мозг, словно яд.
Итак, мы прошлись от повседневной проблемы выбора до сложной архитектуры паноптикона и его интерпретации в современном мире. Можно сделать несколько детальных выводов. Во-первых, выбором, про который я упомянула вначале, следует считать скорее не благо и не какое-то проклятие, а навык, которому нас не учат, из-за чего мы привыкаем следовать подчиняющей нас системе без него. Парадокс состоит в том, что нас тренируют в чём угодно, но не в умении выбирать. Отсюда рождаются исполнители чужих ролей. Во-вторых, позиция Фуко действительно разумна и актуальна: мы часто носим надзирателей внутри себя. Потому что искать самому свою дорогу — страшно. Ошибки, совершённые по личному пути, ощущаются больнее, чем те, которые были сделаны под волей другого. Без внешней мерки мы часто не можем оценить себя по достоинству.
Но можно этому научиться. Можно слышать себя не через оценивание, а через анализ, почему что-то даётся нелегко, почему страшно сделать самому. Да, это трудно. Да, это требует много времени и ошибок, возможно, работы с психологом. Но это единственный способ перестать быть заключённым в башне, которую мы построили вокруг себя.
Самоконтроль бывает полезен для достижения целей, но нельзя позволять ему контролировать всю нашу жизнь. Сойти с проложенного маршрута страшно, но в этом открывается множество возможностей в будущем. Впервые спросив себя «Что я на самом деле хочу?», вы сделаете первый шаг на пути к избавлению от поиска подчинения.
