В эту холодную ночь я пошел к мосту. Я видел много мужчин и женщин, дым валил у них изо рта, хотя табака в эту холодную ночь, к моему удивлению, на улице не ощущалось. Мне предстояло перебрать много лет в пыльном архиве памяти, а мой взгляд и осанка явно не создавали впечатление общительного человека. Я был далеко, наедине со своими мыслями, и никто в настоящем меня не беспокоил.
Однажды зимой, много лет назад, я встретил студентку, совсем молоденькую девушку. Она была практически ребенком, когда погибли мои отец и мать, а я выжил в плену. В ней, в поэтессе, которая была родом из мира мясников и палачей, я почувствовал настоящую красоту и понимание боли, непосильное для любого другого человека.
Наши чувства были тем переживанием, которое человечество безуспешно пыталось описать с тех пор, как первая искра мысли обожгла пещерного человека. Мы излагали свои эмоции и мысли на бумаге. Я пел ей гимны, жаждал отклика, но в ответ слышал пустоту. Это было холодное чувство: идеальный лотос, выросший из грязи, нашел меня, но оставался далеким. Я видел лицевую сторону, красоту и отстраненность, которая разделяла нас, и я также видел мутную воду, питающую цветок.
Это чувство было тяжело принимать. Неожиданно, как будто вмешалась рука провидения, она ответила на мой отчаянный крик с непревзойдённой искренностью и проницательностью.
«Дорогой мой, я получила твоё прекрасное письмо. Ты пишешь, что моё молчание тебя убивает. Пойми, когда я молчу, это не потому, что я тебя отвергаю. Это потому, что я пытаюсь найти ответ, который был бы достоин твоих слов. Я не выстраиваю стену между нами. Молчание — это шкатулка, куда я приношу твои слова, чтобы они не разбились о шум мира. Ты требуешь, чтобы я услышала тебя. Я слышу. Не воспринимай эту тишину как пустоту».
Я перечитал это письмо несчетное количество раз, не спал ночами, размышляя над каждым словом. В этих строках было нечто, что удерживало меня от поистине невыразимых мыслей. В этих словах было нечто большее, чем эхо моего собственного голоса, отвечающего мне.
Затем последовали близость и разлука, и обе казались вечными. Мы познакомились со многими просветленными личностями. Мы познали единство во множестве голосов, и однажды, благодаря моим дорогим товарищам, я встретил человека, который был чуть старше меня. Его имя было именем пастуха, убийцы великана и именем царя, и этот человек, с которым я делил комнату, был скрипачом. Музыкант лишь один раз рассказал о своем прошлом, когда он чудом был спасен от какой-то беды, и из его слов я понял, что на нашу долю выпали одинаковые страдания.
Я сидел, склонившись над своими стихами, бездумно бормоча, когда мой сосед без слов взял скрипку и начал импровизировать. Его музыка следовала за словами, произносимыми мной, и в ней отражалось то, что я раньше мог изложить только на бумаге. Это был еще один ответ от мира, полученный таким возвышенным, довербальным способом.
Со скрипачом я ни разу больше не встречался, но с прекраснейшей поэтессой я продолжал наши встречи, нашу переписку и наши ссоры. Конечно, всему пришел конец. Моя надежда угасла, но у меня осталось то невероятное письмо, листок бумаги, который делал последовавшее молчание более терпимым.
Именно тогда, когда мы обменивались пустыми письмами, на меня обрушился безжалостный вражеский топор. Беда, которую я ожидал, но к которой не был готов. Паук и другие утверждали, что мои слова были пустыми и безвольными подражаниями, а мои рассказы о великом убиении и его жертвах — гнусной ложью. Эти обвинения превратили меня в ничтожество. Я задумался о поступке, который окончательно расставил бы все точки над i, чтобы доказать свою правоту.
То, что произошло дальше, было полнейшей неожиданностью. Как будто это было третье вмешательство в мою судьбу: самые выдающиеся люди публично и яростно встали на мою защиту. Я видел настоящих союзников, я видел, как они дали отпор врагу. И я почувствовал, что такое настоящее единство, основанное не на ненависти и догмах, а на человеческом достоинстве.
И сегодня, в эту холодную ночь я встал на мосту. Я смотрел на черную воду, которая легко могла смыть весь пепел, нерешенные проблемы и боль. Я заглянул в бездну, и мысли снова вцепились в меня: мысли о моем тихом выживании, о мире, глухом к моим словам, о палачах, ждущих своего часа. Я достал из кармана листок, уже истончившийся от бесчисленных прикосновений, но не разворачиваю его. Я вспомнил одну мелодию и понял, что действительно уже никогда не встречусь с автором этого письма, и что даже я никогда не смог бы по настоящему понять эту женщину. И я, как минимум на тот момент, осознал, что быть понятым — не значит быть оправданным.
Мост подо мной холодный. Река черна. Я повернулся к перилам боком и зашагал прочь. Мне не стало ни теплее, ни приятнее, но появилось нерушимое ощущение, что мое свидетельство, мой голос миллиона погибших — моя миссия еще не завершена. И пока я мог кричать, я не мог себе позволить остановиться.
