Рубрикатор
- Концепция
- Замещение
- Антропоморфные вещи
- Облик персонажа
- Заключение
Концепция
В искусстве дадаизма образ человека создавался из самых разных культурных элементов, что позволяло исследовать как физическое состояние человека, так и общественные отношения, культурные представления (политику, гендерные роли, национальные мифы). В сюрреалистическом искусстве трансформация образа человека связана со стиранием устоявшихся границ между телесным и материальным миром. Фрагментация фигуры, антропоморфизация предметов и смешение органических и неодушевлённых форм ставят под сомнение анатомическую целостность человеческой фигуры. Одежда сохраняет своё социальное значение: фасон, аксессуары, стиль ношения могут указывать на положение в обществе, профессиональную принадлежность и гендерную роль. Таким образом одежда и ее метаморфозы влияют не только на физический облик фигуры, но и на способы социальной идентификации образа. Именно здесь возникает главные вопросы исследования: как одежда формирует человеческий образ? Что за образ она формирует?
Моя гипотеза: одежда сохраняет узнаваемость человеческого образа даже тогда, когда тело исчезает или меняется. Костюм может отсылать к отсутствующему носителю, наделять предмет человеческими чертами, а также задавать внешний облик и социальную характеристику персонажа. Сопоставление этих функций позволяет выяснить, какие представления о человеке связаны именно с телесным присутствием, а какие передаются через одежду и аксессуары.Материал исследования — произведения дадаистов и сюрреалистов. В центре внимания находятся живопись, коллажи, фотомонтажи и художественные объекты; фотографии реальных костюмов используются как материал для анализа того, как человеческий образ преобразуется в сценическом действии. Примеры отбираются по смысловой роли одежды: её форма, расположение и сочетание с телом должны заметно влиять на восприятие человека. Поэтому каждый случай рассматривается через конкретный приём и тот образ, который возникает при его использовании.
Тойен, «Покинутое убежище», 1937
Структура исследования строится вокруг трёх способов соотнесения одежды и человека. Первое направление — «Замещение». К нему относятся произведения, где тело не изображено, но вещь сохраняет связь со своим носителем. Так, в «Покинутом убежище» Тойен пустой корсет отсылает к женскому телу через форму, для которой он предназначен. Как отмечает Карла Хюбнер, «корсет и другие предметы одежды также обозначают отсутствующую женщину или девочку и её сексуальность» [6, с. 13]. Поэтому в первом разделе рассматриваются свойства вещи, которые позволяют воспринимать её как след человеческого присутствия.
Макс Эрнст, «Шляпа создает человека», 1920 год.
Второе направление — «Антропоморфные вещи» — объединяет произведения, где вещи получают анатомические черты или складываются в человекоподобную фигуру. Так, в работе Макса Эрнста «Шляпа создает человека» изображения шляп из торгового каталога дополнены дорисованными цветными формами. Здесь аксессуар уже не просто предмет одежды, а основа для построения персонажа: человеческое подобие возникает из сочетания вещей, изначально предназначенных для ношения. В этом разделе рассматривается, какие признаки костюма сохраняются, когда вещь превращается в подобие тела.
Хуго Бааль читает «гаджи бери бимба», «Кабаре Вольтер», 1916
Третье направление — «Облик персонажа». Оно рассматривает костюм как средство, меняющее силуэт, характер движения и социальное восприятие фигуры. В него входят и изображения одетых персонажей, и реальные костюмы, использованные в художественных выступлениях. Так, картонный костюм Хуго Балля для исполнения звуковой поэзии скрывал привычные очертания тела и ограничивал движение. Его эффект был связан не только с внешним видом, но и с физическими условиями выступления: костюм определял, как исполнитель появлялся перед зрителем. Сопоставление сценических и изобразительных решений позволяет проследить, как одежда формирует персонажа и меняет восприятие его роли.
Такое построение позволяет сопоставлять произведения по тому, какую функцию в них выполняет одежда. Внутри каждого направления рассматриваются её силуэт, покрой, положение в пространстве, отношение к телу, а также узнаваемые признаки общественной или гендерной принадлежности. Отдельно выделяются случаи, в которых эти признаки противоречат друг другу: предмет остаётся узнаваемым, но привычная характеристика человека становится неопределённой.Литература подобрана так, чтобы связать визуальный анализ с историческими условиями создания образов. Исследование Адамович позволяет рассматривать дадаистскую фигуру как результат культурного конструирования, а статья Хюбнер — проследить значение пустой одежды в произведениях Тойен. Работы Мод Лавин [8] и Ирис Джаннакопулу [4] раскрывают гендерную проблематику фотомонтажей Ханны Хёх. Исследования Рут Хемус [5] и Нелл Эндрю [3] используются при анализе сценических практик, а работы Льюиса Качура [7] и Паулы Алашкевич [2] при рассмотрении выставочного контекста и способов представления тела через манекен.
Замещение
Тойен, иллюстрация к сборнику «Ни лебедь, ни луна», 1936
В коллаже Тойен к сборнику «Ни лебедь, ни луна» на поверхности воды показана верхняя часть женского платья. Лиф сохраняет объём, который обычно задаёт тело: по его очертаниям читаются грудь и плечи, но выше края одежды фигура уже отсутствует. Благодаря покрою платья можно представить, какой была бы эта фигура, а по положению лифа на воде, где именно она находилась бы в пейзаже. Невольно возникает вопрос: где её владелица? Лампа, горящая на скале, усиливает это ощущение тревоги: она создаёт впечатление, что ещё недавно здесь кто-то был. Историю исчезновения зритель достраивает сам, сталкиваясь с образом опустевшего платья.
Роже Парри. Без названия. Около 1932/Ман Рэй. Сломанный стул с пнём и балетными туфлями. 1942
На фотографии Роже Парри на раскрытой газете стоит пара поношенных ботинок. По потёртостям можно предположить, что их носили долго. Интересная деталь: под ботинками различимы слова «York» и «Paris». В каталоге Christie’s последнее сопоставляется по звучанию с фамилией самого Парри. Если учитывать эту игру слов, можно предположить, что ботинки являются своеобразным автопортретом фотографа.В работе Ман Рэя о присутствии человека напоминают балетные туфли. По ним можно предположить, чем занимался тот, кто мог бы их носить, и даже представить характер его движений. Однако туфли оставлены рядом со сломанным стулом, под искривлённым пнём, и в таком окружении привычная для танца лёгкость выглядит особенно хрупкой. Возникает ощущение, что движение оборвалось. Что именно его прервало и была ли здесь танцовщица, мы можем только гадать.
Мерет Оппенгейм.Моя няня. 1936, реплика 1967 года/ Мерет Оппенгейм.Пара. 1956
В «Моей няне» белые туфли лежат на блюде подошвами вверх. Они перевязаны бечёвкой, а бумажные украшения на каблуках делают их похожими на ножки приготовленной птицы. Сама Оппенгейм вспоминала, что белый цвет ассоциировался у неё с одеждой няни. В таком контексте бечёвка вызывает ощущение связанного тела. Это можно соотнести с положением няни: она заботится о ребенке, но одновременно остаётся связанной своим статусом.В «Паре» два ботинка соединены носками. Как будто перед нами двое, остановившиеся лицом к лицу. Их соприкосновение выглядит нежным, почти застенчивым. Однако если мысленно продолжить движение, становится ясно, что шаг каждого потянул бы другого за собой. Поэтому в этой композиции близость и невозможность отстраниться существуют одновременно.


Жак Эрольд, «Галстук Рембо», 1947.
Название «Галстук Рембо» сначала наводит на мысль о личной вещи поэта. Но этот галстук был сделан из травы, и на выставке 1947 года его нужно было ежедневно поливать. Поэтому трудно представить, какую именно память о человеке могла бы хранить такая вещь. Обычно галстук дополняет портрет, здесь же он сам меняется со временем. Необходимость постоянно ухаживать за ним можно прочитать и как шутку художника, и как более личный жест: чтобы вещь, названная именем Рембо, продолжала жить, к ней приходилось возвращаться каждый день.
Бронзовая перчатка Лиз Деарм. Иллюстрация 10 к первому изданию книги Андре Бретона «Надя». 1928
У бронзовой перчатки Лиз Деарм край отогнут так, будто это мягкая перчатка, только что снятая с руки. В «Наде» Бретон вспоминает, что у Деарм попросили одну из голубых перчаток, которые она носила, но она предложила принести бронзовую. Голубая перчатка могла бы сохранять след прикосновения, тогда как бронзовая удерживает только его внешнюю форму. Важно и то, что предмет, который должен напоминать о ней, выбирает сама героиня. Поэтому её образ возникает не только в очертаниях кисти, но и в самом жесте — в том, как она отвечает на желание другого человека получить её вещь.
Антропоморфные вещи
Рене Магритт. «Памяти Мака Сеннета». 1936.
В картине Магритта «Памяти Мака Сеннета» внутри открытого шкафа висит платье. По плечикам и свободно спадающей ткани видно, что оно пусто, но на его поверхности проступает обнажённая женская грудь. Из-за этого изображение перед нами одновременно и предмет одежды, и обнажённое тело. Женщина здесь как будто выставлена напоказ, хотя самой женщины в картине нет: отсутствуют лицо, поза и ответный взгляд.
Рене Магритт. «Красная модель III». 1937/Мерет Оппенгейм. «Меховые перчатки с деревянными пальцами». 1936
В «Красной модели III» Магритта пара ботинок узнаётся сразу: этому помогает шнуровка и общий силуэт обуви. Но на месте носков показаны пальцы ног. Сам Магритт связывал эту работу с привычкой, из-за которой соприкосновение живой кожи стопы с выделанной кожей ботинка воспринимается как нечто естественное. Стоит убрать границу между кожей и обувью, и обычное надевание ботинок начинает выглядеть тревожно. При этом ботинки сохраняют свой привычный вид: кажется, что в них по-прежнему можно вступить. Но чьи тогда пальцы здесь?У Мерет Оппенгейм перчатки тоже обретают собственные пальцы, однако здесь ногти покрыты красным лаком. Маникюр отсылает к образу ухоженной женской руки. Мех вокруг пальцев, напротив, напоминает шерсть животного, и рядом с ним красные ногти уже воспринимаются как когти. При этом сама деталь не меняется, только способ её восприятия. Один и тот же элемент может читаться как часть модного аксессуара, как человеческая кисть или как лапа. Поэтому женский образ здесь остаётся узнаваемым, но в то же время сохраняет двойственность.
Тойен. «Сон». 1937.
В «Сне» Тойен розовое пальто помещено в пустынный пейзаж и сохраняет форму человеческой позы, хотя того, кто мог бы её принять, в картине нет. Карла Хюбнер[6] обращает внимание на детский облик одежды и сопоставляет тёмные следы у ворота с кровью. Если воспринимать пальто как детскую фигуру, эти следы усиливают тревогу за ребёнка. При этом сама картина не показывает ни раны, ни тела.
