0. рубрикатор
(1) концепция (2) теоретическая рамка (3) первые акустические впечатления путешествия: звук как маркер перехода (4) акустика повседневности: как «чужое» пространство перестает быть чужим (5) эмоциональные акустические отклики (6) эмоциональная картография путешествия: звук как способ навигации по памяти (7) заключение (8) библиография
1. концепция
В феврале 2026 года, отправляясь в небольшое путешествие по Европе, я решила делать фрагментарные диктофонные записи в моменты, когда возникал на это внутренний отклик. В первую очередь, это был альтернативный способ сохранить, запечатать дорогие мне воспоминания. Я заметила, что звук — это очень сильный носитель, который не только сохраняет визуальный образ пространства, но и фиксирует за собой эмоцию, впечатление, ощущение. Через него можно запросто добраться до воспоминания в самом чистом, пугающе живом виде. Кроме того, эта практика слушания стала попыткой проследить, как и какие звуки формирует экзотизированный образ «чужого» пространства, что его разрушает и как это влияет на ощущения и память о месте.
В центре моего исследования лежит предположение о том, что акустическая среда формирует память о маршруте не меньше, чем его визуальный образ. В моей работе визуальные материалы становятся способом показать связь между звуком, памятью, впечатлением и средой. Через практику слушания, полевых записей, фотографий и видеодокументации я ставлю цель исследовать, как звук становится важнейшей частью эмоциональной картографии путешествия.
2. теоретическая рамка
В своей работе я обращаюсь к направлению sound studies — звуковым исследованиям, которые рассматривают звук как важную часть культурного и повседневного опыта. Одним из ключевых для меня становится понятие «звукового ландшафта», предложенное Рэймондом Мюрреем Шейфером. Он описывает окружающую среду как пространство, которое состоит из множества звуков, формирующих наше восприятие места и времени. Через эту концепцию путешествие можно воспринимать не только как перемещение между точками в пространстве, но и как переход между разными звуковыми средами. Также важной для исследования стала идея Брэндона ЛаБелля об «акустических территориях», где звук понимается как способ переживания пространства и взаимодействия с ним. Его подход помогает посмотреть на слушание не как на пассивное восприятие, а как на личный и эмоциональный опыт присутствия в определенной среде. Центральным понятием моей работы становится «акустический отклик» — момент, когда звук вызывает эмоциональную реакцию и меняет ощущение пространства. Такие моменты я рассматриваю как часть собственной эмоциональной картографии моего путешествия.
3. первые акустические впечатления путешествия: звук как маркер перехода
Состояние путешествия возникает, как правило, раньше преодоления условных рамок другой территории. Я обратила внимание, что первое явное ощущение «иного» пространства у меня возникло не через визуальный образ, а через звук, что было для меня неожиданно. Сильнее всего изменения в акустической среде я стала замечать находясь в аэродромном автобусе на пути к самолетному трапу. Было ощущение, что ты находишься в большой птичьей клетке. В записи слышны громкие разговоры, смех, обрывки французской речи, быстрые интонации. Пространство еще визуально оставалось привычным — автобус, толпа людей, однако именно звук ломал обычный сценарий поведения в этом месте. В отличие от городских автобусов, здесь люди не стеснены громко разговаривать и смеяться, это обстановка, в которой неуместно представить бабушку, делающую кому-то замечание. Это транзитное неустойчивое пространство, куда люди попадают автоматически, не делая выбор, а значит негласно обладают большим правом самостоятельно определять свое поведение внутри. Концентрация звука также усиливается эмоциональной разрядкой после прохождения всех контролей и разнополярностью языков, которая впервые особенно ясно ощущалась мне именно в этом месте. Иностранная речь здесь один из главных акустических маркеров «иного» пространства. Я не вслушивалась в отдельные слова, но интонация, темп речи, эмоциональность разговоров и общий шум уже создавали дистанцию от привычной мне среды и формировали определенное ожидание и представление о месте, куда я отправлялась, — как о цветном, ритмическом, свободном, хотя до непосредственного контакта с ним оставалось еще много времени и физического пространства.
В рамках sound studies такое восприятие можно связать с концепцией «звукового ландшафта» Рэймонда Мюррея Шейфера. В моем случае автобус становится не просто транспортом, а переходной акустической зоной, с которого начинается постепенное погружение в новый звуковой ландшафт.
Следующая аудио запись была сделана уже внутри самолета. В отличие от хаотичного звучания автобуса, пространство самолета воспринималось как более организованная и предсказуемая акустическая система. Фоновый непрерывный гул двигателя, шум вентиляции, вибрации и глухие разговоры людей создавали ощущение довольно изолированной и даже лиминальной среды. Переслушивая запись сейчас, я обратила внимание, что из-за высокой частоты гул двигателя звучит очень гипнотически и даже немного сакрально. Для меня именно самолет — это один из главных акустических символов путешествия. С одной стороны, замкнутое пространство и постоянный технический шум обостряет ощущение уязвимости и отсутствия какого-либо контроля. С другой, именно этот звук уже привычно предвкушает и ассоциируется с началом новых скитаний.
Концепция Брэндона ЛаБелля об «акустических территориях» предлагает рассматривать подобные пространства как среды, в которых через звук формируется особый опыт присутствия и контакта с окружающим миром. Самолет становится временной акустической территорией, которая существует отдельно от привычного городского пространства. Его звук создает ощущение оторванности и одновременно усиливает эмоциональное ожидание прибытия.
Последняя запись этой части была сделана в очереди на паспортный контроль в Orly. Она начинается со слов моей подруги Сони о том, что надо ломать привычные модели навигации. Эта идея в какой-то мере актуальна в контексте звука, потому что призывает отклониться от привычного способа навигации. Слушание предлагает следовать подобной логике и создавать новые параллельные маршруты, не основанные на визуальном контроле. Также интересный момент, который пошатнул мое восприятие пространства — это фраза «хорошо, спасибо», сказанная мне одной из сотрудниц паспортного контроля по-русски.
После стремительно накипающего ощущения нового, которое предвкушало, но и в какой-то степени тревожно волновало, фраза, сказанная француженкой на моем родном языке внезапно вызвала чувство временной близости, ощущение принятия тебя. В этот момент я почувствовала, как слова могут разрушать ментальную и физическую дистанцию.
//
Через эти первые записи, я убедилась в том, что для вхождения в состояние путешествия акустическая среда важна не меньше, чем визуальная. Именно звук становится одним из первых способов почувствовать переход между «своим» и «чужим» пространством.
4. акустика повседневности: как «чужое» пространство перестает быть чужим
Если в самом начале поездки, попадая в первые транзитные пространства, акустическая среда воспринималась прежде всего как маркер перехода и ожидания, то по приезде в Париж звук начал постепенно становиться более привычным и вписанным в обстоятельства. Меня особенно интересно было отследить, в какой момент «экзотическое» начинает смешиваться с бытовым и какую роль играет в этом звук.
Одной из первых аудио, записанных мной по прилету в Европу, был звук парижского метро. Оно показалось мне намного более плотным, хаотичным и резким. Возникало ощущение, что звуки существуют слишком близко к тебе: скрежет вагонов ощущался громче, при закрытии двери издавали пронзительный звук, люди двигались быстрее и их разговоры казались более эмоциональными.
Я думаю, что это ощущение связано не только с самим уровнем шума, но и с тем, как устроено пространство метро как социальная среда. В парижском метро сложно сохранять привычную дистанцию. Узкие платформы, тесные переходы, близость чужих голосов и тел создают ощущение постоянного контакта с городской средой. Ты оказываешься внутри непрерывного потока звуков и начинаешь на телесном уровне переживать его интенсивность.
В этом пространстве звук начинает работать как форма давления. Все происходит быстро: прибытие поезда, сигналы дверей, шаги, объявления. Акустическая среда метро почти не оставляет возможности для остановки и визуального наблюдения, но она поглощает тебя шумом и подстраивает под свой ритм.
Лично для меня контекст утра обостряет и часто облагораживает восприятие большинства звуков. Париж в начале февраля уже начала захватывать весна и можно было подслушать позднемартовских птиц из будущего. Птичий образ для меня — это связь с чем-то хорошим, весенним, просторным и мирским. Звук сирены в Париже воспринимается абсолютно нейтральным, очень вписанный в среду, от него не возникает никакого диссонанса, тревоги или страха. В первые дни эти звуки воспринимались почти кинематографически. Мне хотелось фиксировать их именно потому, что они казались частью выстроенного в голове образа «парижского утра». Но постепенно я начала замечать, что эти записи становятся менее романтизированными и более личными.
В гудении кофемашины не было ничего экзотического, наоборот, это был максимально бытовой и знакомый звук. Но он вызывал воспоминание о поездке в Казахстан к подруге, где каждое утро мы ели жирный домашний творог и пили капсульный кофе. Это добавляло привычности пространству и располагало к нему эмоционально.
Мне кажется, именно через такие бытовые акустические детали путешествие начинает перетекать в форму временной жизни. Ты начинаешь меньше наблюдать за пространством со стороны и больше в него включаться.
Англоязычный стендап поместил меня в обстоятельства и сопровождающую их акустическую среду совершенно незнакомую и особую для меня. Я скептично отношусь к стендапам и никогда раньше не была на таких мероприятиях. Сначала я воспринимала происходящее скорее как наблюдатель, мне было не совсем уютно: чужая аудитория, невозможность предположить реакцию зала, непроизвольная неловкость. Но постепенно смех начал работать как форма коллективного включения. Даже если я не успевала поймать часть шуток, почти детский, непосредственный смех мужчин 50+ вокруг меня очень забавил и создавал ощущение того, что все мы причастны к чему-то доброму, единому и мирскому.
Похожее чувство у меня возникло во время обсуждения фильма April story в киноклубе моего друга Никиты в Вене. Меня особенно зацепила эмоциональность голосов и сам темп разговора. Интересно, что именно в такие моменты ощущение путешествия начинает меняться. Если в начале маршрута чужой язык усиливал дистанцию между мной и средой, то здесь он, наоборот, начал восприниматься как часть общей атмосферы вечера. Мне особенно нравится то, что акустика таких ситуаций позволяет почувствовать не только пространство, но и временное присутствие внутри чужой жизни.
//
Я начала понимать, что акустическая среда путешествия работает не только как источник новых впечатлений, но и постепенно переходит в механизм адаптации. Если в начале маршрута звук создавал эмоциональную дистанцию и усиливал ощущение «чужого», то позже именно через повторяющиеся бытовые шумы, голоса друзей, знакомые мелодии пространство постепенно переставало быть туристическим и превращалось в место временного проживания.
5. эмоциональные акустические отклики
В путешествии я начала замечать, что некоторые звуки запоминаются мне не потому, что они особенно необычны или красивы, а потому что в определенный момент они резко меняют мое эмоциональное восприятие пространства. Я стала воспринимать такие ситуации как «акустические отклики» — моменты, когда звук внезапно разрушает привычное ощущение среды и заставляет эмоционально пережить пространство по-другому.
Дубовая винтовая лестница в нашей парижской парадной произвела на меня сильное впечатление не только визуально, но и акустически. Мы жили на последнем этаже и каждый день, поднимаясь и спускаясь, я возносилась, слушая хруст ее дощечек под стук наших каблуков. Акустика усиливалась цилиндрической формой пространства, и, казалось, что каждый звук становится очень важным, искренним и запечатывается в этом месте навсегда.
Эти записи были сделаны в подвале парижского бара, который в какой-то момент начал стремительно наполняться исключительно русскоговорящими людьми. Мало, кто был друг с другом знаком, но все каким-то образом оказались друг с другом связаны. Например, на записи слышно, как мы воссоединяем диаспору школы дизайна. Это пространство с нововыстроенной речевой системой, которое 30 минут назад состояла исключительно из иностранной, ощущалось, как сон при температуре.
В какой-то момент кто-то начал играть Чайковского на пианино, и этот звук окончательно разрушил в моей голове существование географической определенности. Возникло почти сюрреалистическое наложение разных пространств друг на друга: европейский бар, русская речь, музыка из ДМШ имени Бориса Пастернака, толпа незнакомцев, с каждым из которых с вероятностью 99% вы знакомы через знакомых.
Мне кажется, именно здесь особенно проявляется то, о чем пишет Брэндон ЛаБелль в концепции «акустических территорий»: звук способен формировать чувство принадлежности даже внутри временного и случайного пространства. В данном случае пространство объединялось не через визуальную идентичность, а через общую акустическую память — язык, интонации, музыкальные ассоциации
Отдельным акустическим откликом для меня стала аудиозапись короткометражного фильма Дэвида Линча на выставке в берлинской галерее. В отличие от большинства моих полевых записей, здесь звук был изначально художественно сконструирован. В нем почти не было привычной музыкальности или ясной структуры, скорее тревожный шум, низкие вибрации, резкие переходы, искаженные голоса, паузы. Мне захотелось записать этот момент, потому что это была единственная работа на выставке со звуком. Наверное, мне было важно соприкоснуться с его работой не только глазами, но и через слушание.
Приезд в Вену был отмечен практикой deep listening. У нашего друга дома оказались поющие чаши и мы с моей подругой Соней решили пустить вибрации по телу и расслабить мозг.
Я сделала эту запись, потому что ощутила сильный контраст между шумным городским пространством, нашим постоянным перемещением, ночью, проведенной в общественном транспорте и абсолютно не физическим, безвременным и чистым звуком, который расползся по всей комнате. Этот звук воспринимался почти нереально.
Мне было интересно наблюдать, как резко изменилось мое внимание к пространству. До этого звук в путешествии чаще ассоциировался у меня с движением, плотностью, шумом города, транспортом и разговорами. Здесь же возникло противоположное состояние.
Похожее ощущение возникло у меня позже на кухне у моего друга в Вене. Какой-то отрезок времени все говорили по-немецки. Мне понравилось то, как одновременно свежо и очень естественно и знакомо воспринимаются домашние, бытовые звуки в рамках чужой рутины и языка: скрежет вилки о тарелку, звук воды из крана, привычные голоса друзей на другом языке. Сводчатый потолок и бетонные стены в квартире отражали звук и голоса казались более вытянутыми и чистыми. Это создавало ощущение, что речь и звуки обнимают тебя. Интересно, что язык вообще перестал восприниматься как барьер. Если раньше он фиксировал культурную дистанцию, то здесь я чувствовала, что слушание может существовать и вне понимания. Эмоциональная включенность возникает не только через смысл слов, но и через само твое присутствие внутри.
На записи слышен дикий ветер, который я записала во время хайка в Будапеште. Мне понравилось, как через этот звук природа ощущалась гораздо более масштабнее и неконтролируемее, чем городская среда.
Шум моря стал последней акустической точкой моего путешествия. Я долго сидела у воды и много слушала волны. После почти ежедневной смены городов, языков, транспорта этот звук воспринимался как завершающая точка всего маршрута. В отличие от городских звуков, которые требуют от тебя постоянного внимания и приспособления, море создавало ощущение, внутри которого наконец можно замереть. В этой монотонности возникало чувство сильного покоя. После большого количества акустических столкновений в новых странах и городах это было важно услышать.
//
Сейчас, мне кажется, что именно такие выдернутые акустические ситуации сильнее всего остаются в памяти, моменты, когда звук внезапно меняет эмоциональную структуру пространства. Через эти записи я убедилась, что путешествие лучше запоминается не как последовательность мест, а как цепочка эмоциональных акустических состояний. Именно звук чаще всего оказывается тем элементом, который способен изменить ощущение пространства и создать чувство близости, тревоги, узнавания или полной дезориентации.
6. эмоциональная картография путешествия: звук как способ навигации по памяти
Во время работы над этим исследованием я постепенно начала замечать, что мои аудиозаписи служат не просто архивом воспоминаний или документацией маршрута. Со временем они начали складываться в своеобразную эмоциональную карту путешествия, где пространство запоминалось не через достопримечательности или географические точки, а через состояния, возникающие внутри определенных звуковых ландшафтов.
Когда я мысленно возвращалась к поездке, я первым делом вспоминала не последовательность мест, а отдельные звуковые сцены: французскую речь в автобусе, гул самолета, шум метро, сирены за окном, скрип лестницы, русскую речь в подвале бара, звук поющих чаш. Каждая запись становилась эмоциональной точкой маршрута, связанной не столько с конкретным местом, сколько с переживанием внутри него.
В этот момент мне стала особенно близка идея психогеографии Ги Дебора, где город рассматривается не как нейтральная среда, а как пространство эмоциональных воздействий. Мне кажется, звук особенно точно проявляет эту психогеографическую природу путешествия, потому что он гораздо сильнее связан с телесным и эмоциональным восприятием пространства.
Именно поэтому моя карта путешествия постепенно перестала быть географической. Она начала строиться вокруг акустических переходов и эмоциональных состояний. Ее я изобразила выше, цветом обозначив категории моих эмоциональных переживаний, которые также выделила в главах.
Мне кажется важным, что такая карта всегда остается субъективной. Она строится не вокруг самого города, а вокруг отношений между человеком и средой. Одни и те же звуки могут вызывать у разных людей совершенно разные состояния, поэтому эмоциональная картография оказывается способом зафиксировать не объективное пространство, а личный опыт его проживания.
7. заключение
Главный вывод этого исследования для меня заключается в том, что путешествие и определенные состояния в течении него запоминается лучше не через изображение места, а через его акустическую атмосферу. Звук не просто сопровождает визуальную картину места, а формирует эмоциональную структуру памяти о нем. Именно поэтому многие моменты маршрута остались для меня прежде всего звучанием: шум метро, смех в автобусе, скрип лестницы, чужая речь или утренние сирены за окном. Через эти акустические фрагменты путешествие продолжает существовать в памяти как живая эмоциональная карта моего пережитого опыта.
Schafer R. M. The Soundscape: Our Sonic Environment and the Tuning of the World. — Rochester: Destiny Books, 1993. — 320 p.
LaBelle B. Acoustic Territories: Sound Culture and Everyday Life. — New York: Continuum, 2010. — 304 p.
Debord G. Theory of the Dérive // Situationist International Anthology / ed. and trans. by K. Knabb. — Berkeley: Bureau of Public Secrets, 2006. — P. 62–66.
Oliveros P. Deep Listening: A Composer’s Sound Practice. — New York: iUniverse, 2005. — 162 p.
de Certeau M. The Practice of Everyday Life. — Berkeley: University of California Press, 1984. — 229 p.
Augé M. Non-Places: Introduction to an Anthropology of Supermodernity. — London: Verso, 1995. — 122 p.
Pink S. Doing Sensory Ethnography. — London: Sage Publications, 2015. — 214 p.
