Массовое искусство как насилие над неокортексом

Мы живем во времена, когда визуальные развлечения стали слишком легкими. Настолько легкими, что больше не требуют от зрителя ничего. Современный контент устроен так, чтобы сразу выбивать нужную эмоцию — гнев, улыбку, умиление, тревогу — и тут же вознаграждать за нее дофамином. Между стимулом и удовольствием почти ничего не осталось. Безграничные возможности человеческого мозга просто не нужны — не нужно думать, представлять, воображать, изучать, делать выводы. Только реагируй и листай.

Если смотреть на это с точки зрения физиологии, изображение проходит через вполне конкретные этапы. Сначала оно попадает в таламус, который мгновенно выдает первичную оценку: страх, гнев, радость, тревога. Это досталось нам от предков и в первую очередь выполняет задачу фильтра — опасно или не опасно. Затем подключается неокортекс — самый развитый слой мозга, который отвечает за анализ, воображение, логику и рациональное мышление. Он определяет контекст, интерпретирует, находит смысл и только после этого выдает эмоцию осмысленную, а не рефлекторную. А только после этого получает дофамин и удовольствие от увиденного.

Но культиндустрия давно нашла способ обойти эту сложную работу. Если контент сразу максимально выкручивает эмоциональную составляющую — через звук, ритм, яркость, сюжетный шаблон. То неокортекс можно вообще не подключать, не нужно додумывать и воображать — все пережевано. После просмотра сразу получается чистая эмоция и, соответсвенно, дофамин. Мысленный процесс упрощается до минимума.

Здесь особенно интересно то, что Адорно и Хоркхаймер описали этот механизм задолго до того, как нейробиология смогла подтвердить его экспериментально. В Диалектике Просвещения они уже видели, как массовая культура вызывает реакцию раньше, чем человек успевает осознать объект восприятия. Их работа вышла в 1967 году, когда ни МРТ, ни ПЭТ-сканирования ещё не существовало. А сегодня мы знаем, что именно так и работает обход неокортекса через быструю стимуляцию лимбической системы.

Интересно как одна и та же тема поднимается философами и нейробиологами. Адорно говорил о том, как культуриндустрия стандартизирует восприятие и отключает способность к критическому мышлению. Нейробиология объясняет, как это технически происходит. Вместе они дают страшно точную картину: массовая индустрия контента буквально тренирует мозг обходить самую его развитую и сложную часть.

Это исследование — попытка понять, как визуальная легкость превращается в форму насилия через отказ от усилия. Не грубого, не очевидного, а весьма мягкого и приятного, и настолько скрытного, что может весьма незаметно атрофировать часть мозга и лишить выбора под видом бесконечного выбора.

Визуальная легкость — это не просто приятность или доступность изображения. Это целый свод правил, составленный психологами и маркетологами, которые отлично понимают, как работает человеческое внимание. От яркой картинки до звуковых триггеров — каждый элемент выстроен в определённом порядке, чтобы вызвать нужную эмоцию. Лёгкий контент действительно становится «лёгким» для восприятия, потому что в нём заранее заложено всё, чтобы смысл был понятен зрителю с первых секунд. Смысл изначально положен в форму подачи.

Приведу в пример всем известную площадку для постинга видео: «YouTube». Прекрасная площадка — на ней можно найти все — от артхаусного кино до записей лекций от ведущих преподавателей. Но самым просматриваемым контентом на площадке являются развлекательные ролики, в которых каждая секунда видеоряда направлена на удержание внимания зрителя.

Hillier Smith — монтажер самого популярного ютубера в мире «MrBeast» в своем курсе «Edit like an artist» подробно разобрал механику подобных роликов. Я считаю, что для дальнейшего понимания понятия визуальной легкости необходимо осветить эту тему. Итак, если мы хотим удержать внимание самого неусидчивого зрителя, то нам необходимо ответить на вопрос «о чем ролик?» в первые пять секунд, да не минуту и даже не 20 секунд, а в первые пять. Необходимо обязательно окрасить нашу тему громкими звуками, дополняющими ее.

В последующие 30-60 секунд должна быть экспозиция — контекст, условия, настроение. И далее и до самого конца, в независимости от длины, мы держим наш ролик на треугольнике с тремя углами — «Story, emotions and rhythm». Суть в том, что далее видео постоянно должно быть на одном угле, а два остальных его поддерживают. История — ради чего мы все это смотрим, какой стимул у героев продолжать что-либо делать (забраться на Эверест). Эмоции — какие зрителю испытывать эмоции (восхищение альпиниста от невероятных видов). Ритм — с какой скоростью мы идем к цели (уверенное восхождение группы в гору под музыку). То есть мы все время должны двигать историю вперед, при этом показывать какие эмоции должен сейчас испытать зритель и, чтобы он не заскучал поддерживать динамику видео с помощью музыки.

Конечно, это не все правила, а лишь основа, по которой строится почти весь популярный контент. И, самое удивительное, такая схема удержания внимания и вызова эмоций работает не только на ютубе, но и в коротком контенте, на вебинарах и в массовом кино. И опасность этого легкого контента, что в нем за зрителя решают куда ему смотреть, путем центрирования всех кадров, что чувствовать, через звуковые триггеры и чужие эмоции, и как к этому относиться, через комментарии и лайки. Человеку буквально не нужно думать, чтобы впитать увиденное в себя целиком.

Чтобы понять, почему лёгкая визуальность так хорошо работает, нужно разобраться, как мозг вообще должен обрабатывать изображение. В идеале этот процесс — многоступенчатый и довольно сложный. Когда мы видим что-то, картинка не просто «попадает в глаза» — она проходит через несколько уровней обработки, прежде чем превратиться в осознанную эмоцию или мысль.

Первым делом сигнал отправляется в таламус. Это инстинктивная станция в мозге, которая ещё до всяких мыслей и сознательных оценок должна решить один простой вопрос: опасно или безопасно. Именно поэтому мы можем вздрогнуть от громкого звука или резко отдёрнуть руку, даже не успев понять, что произошло. Таламус работает быстро и грубо: страх, тревога, удивление, напряжение — всё это то, что возникает у нас автоматически, без участия сознания. Это реакция, а не понимание.

Только потом, если всё идёт правильно, в работу вступает неокортекс. Это — самая сложная и самая человеческая часть. Здесь происходит всё важное: анализ, интерпретация, логика, воображение, способность видеть не только то, что перед нами, но и то, что стоит за этим. Неокортекс как бы спрашивает: «Что я вижу? Почему это важно? Как это связано с тем, что я знаю? Что мне с этим делать?» И только после всех этих размышлений мы выдаём вторую, уже осмысленную эмоцию — не инстинктивный страх, а, например, тревогу, потому что вспомнили ситуацию из прошлого. Или не рефлекторную радость, а сочувствие, понимание, эмпатию. Или уходим в долгие размышления, потому что картинка побудила в нас бурное воображение.

И самое важное: удовольствие — тот самый дофамин — в норме приходит в конце этого длинного пути. То есть мозг должен заработать, чтобы получить награду. Сначала мысль → потом вывод → потом эмоция → и только в конце удовлетворение. Именно так формируются глубокие переживания, осмысленные связи, память, способность к критическому восприятию. Без этого этапа мы не просто «меньше думаем», мы теряем навык думать вообще.

Этот длинный путь — от таламуса к неокортексу — и есть нормальная, здоровая работа мозга. Она требует времени, внимания и активности. Мы должны задержаться на увиденном хотя бы на секунду, чтобы в голове успели включиться механизмы анализа. Но современный визуальный поток устроен так, что мозг просто не успевает. Изображение не даёт паузы, не даёт тишины, не даёт пространства между стимулом и реакцией. Триггеры работают быстрее, чем успевает включиться рациональная часть.

И вот здесь начинается самое интересное: культуриндустрия научилась обходить этот путь. Она выстраивает визуальность так, чтобы весь контент воспринимался исключительно таламусом. Она не дает пространства для мыслей, потому что его просто не остается — все уже додумано за зрителя. Как только эмоция включилась, информация направлена исключительно на усиление этой эмоции. Это и есть идеальная формула массового контента: сначала реакция, потом сразу дофамин, минуя все возможности для размышлений.

Когда мы понимаем, как мозг должен работать в идеале — с паузами, анализом и вдумчивым прохождением через неокортекс, — становится понятно, почему массовая визуальность делает всё, чтобы этот путь сократить. Для контент-индустрии рациональная часть мозга — это проблема. Она замедляет реакцию, заставляет зрителя задуматься, может вызвать сомнение или даже отказ от просмотра. Поэтому весь массовый контент сегодня построен вокруг одной задачи: включить эмоцию как можно быстрее и удерживать её так долго, пока человек не досмотрит ролик или не проскроллит дальше.

Раннее я уже писал об основных правилах массового контента. В них еще есть несколько фишек такие как: отсутствие пауз, правильный окрас видео под настроение, музыка и звуковые триггеры. Все они направлены на удержание внимания и усиление эмоционального окраса.

Так же очень важной частью является предсказуемость. Казалось бы — контент должен удивлять своими сюжетными поворотами, но правда в том, что зрителя не так сильно удивляют сюжетные повороты, как его способность их предугадать. Это вызывает бурный всплеск удовольствия. В музыке это работает так же, когда человек угадывает по мелодии, где будет следующий бит, он получает небольшую дозу дофаминчика. Именно поэтому массовая музыка весьма предсказуема на биты и припевы.

В результате массовый контент всеми силами укорачивает путь получения дофамина, оставляя в стороне важнейшую часть мозга. А если какая-то часть тела абсолютно не задействована, она деградирует.

Когда читаешь «Диалектику просвещения» (в нашем случае — по изданию 1969 года; в издательском предисловии указано, что первое издание вышло в 1947-м), возникает странное ощущение: будто это не философы середины XX века, а аналитики современного TikTok и YouTube. Адорно и Хоркхаймер описывали механизмы массового искусства своего времени — радиосериалы, Голливуд, стандартизированную популярную музыку, — но структура, которую они увидели, оказалась настолько точной, что сегодня спокойно накладывается на алгоритмы соцсетей.

В их представлении культуриндустрия — это не просто производство развлечения. Это система, которая делает всё, чтобы зритель не думал. Важно убрать любые паузы, в которых человек мог бы остановиться, задуматься или почувствовать сопротивление. Голливуд 30–40-х годов был построен именно на этом: кадры сменяются с заранее рассчитанной скоростью, музыка подсказывает нужное настроение, актёрская игра основана на клише. Радио заполняет эфир звуком так плотно, чтобы не оставлять слушателю ни секунды тишины. Даже журнальные рассказы писались по шаблону, чтобы читатель не споткнулся о сложный образ. «…самой системе присущая необходимость ни на мгновение не спускать глаз с потребителя, не дать у него зародиться подозрению, что сопротивление возможно» — Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. 1969. С. 177.

Всё это делается ради одной цели — упростить восприятие до автоматизма. В фильме заранее встроена эмоция: когда смеяться, когда бояться, когда умиляться. Не требуется никакого внутреннего участия — просто воспроизведение того, что уже подготовлено. Сегодня то же самое делают монтажные шаблоны, TikTok-звуки, одинаковые музыкальные переходы и реакции блогеров. Но логика та же: эмоция заранее задана формой. Только в наше время это все усилено в разы.

Особую роль в философских фрагментах играет стандартизация. Разные фильмы, разные актёры, разные мелодии на самом деле строятся по одной схеме. Зрителю кажется, что он получает разнообразие, но фактически он потребляет разные упаковки одного и того же шаблона. В 40-е годы это были мюзиклы, комедии, романтические драмы. Сейчас — челленджи, реакции, распаковки, туториалы. Разные виды, одинаковый механизм.

И отсюда вырастает их идея псевдоиндивидуализации: человеку создают иллюзию выбора. Ему кажется, что он сам находит контент «по вкусу», но вкус формируется самой индустрией. Вариативность существует только на поверхности. Внутренняя структура всегда повторяет себя.

Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. 1969. С. 209.

Это одно из самых точных описаний состояния человека внутри массовой культуры. Его личные, интимные эмоции — удивление, радость, печаль, возбуждение — перестают быть его. Они становятся вещами, заранее изготовленными системой. Человек чувствует не то, что рождается внутри него, а то, что было встроено в форму контента. Его эмоции превращаются в реакцию, которую индустрия умеет вызывать кнопками: музыкой, монтажом, клише, шумом, интонацией актёра.

Идея собственного своеобразия действительно остаётся только в абстрактном виде — как желание считать себя уникальным, но без возможности выразить эту уникальность через собственное восприятие. Эмоциональный материал вокруг настолько стандартизирован, что человеку просто не из чего собрать что-то своё. Чувство индивидуальности всё ещё существует, но как слово, а не как опыт.

И именно здесь становится понятным выражение «массовое искусство как насилие над неокортексом». Речь не о грубом давлении, а о постоянном обходе той части мозга, которая отвечает за сложное, медленное, осмысленное восприятие. Когда каждое ощущение подаётся в форме готовой эмоции, неокортекс просто не успевает включиться. И чем дольше это происходит, тем труднее становится возвращаться к полноценному, вдумчивому восприятию.

Массовая визуальность таким образом не только ускоряет реакцию, но и медленно перенастраивает саму структуру внимания. Человек привыкает испытывать эмоцию, не имея собственного основания для неё. И чем естественнее нам начинает казаться такой способ восприятия, тем незаметнее становится то самое давление на неокортекс — давление мягкое, но постоянное, формирующее привычку обходиться без мысли.

Если попробовать сопоставить Адорно, Хоркхаймера и Канта с тем, что сегодня известно нейробиологии, обнаруживается странная точность. Они говорят разными языками, пишут в разное время и анализируют разные предметы. Но в одном месте их мысли сходятся: в том, что между «увидел» и «понял» всегда должен существовать промежуток. Место для работы. Для паузы. Для усилия. Для воображения. И что именно в этом промежутке человек максимально разнится от обезьяны.

У Канта это пространство между ощущением и понятием удерживает трансцендентальная сила воображения. Он считал, что именно воображение связывает разрозненные впечатления и превращает хаотический поток ощущений в нечто целостное. «Все синтезы покоятся на способности воображения». — И. Кант, Критика чистого разума. 1781. С. 293. Воображение — это не дополнение к восприятию, а его скрытая основа. Без него не возникает ни понимания, ни ориентации в мире, ни самого перехода от простого «вижу» к чему-то осмысленному.

Адорно и Хоркхаймер описывают обратное движение: культуриндустрия делает всё, чтобы этот кантовский промежуток исчез. Чтобы воображению просто не оставалось работы. Их формулировка жесткая, но точная: система стремится «ни на мгновение не спускать глаз с потребителя, не дать у него зародиться подозрению, что сопротивление возможно» — Адорно Т., Хоркхаймер М. Диалектика просвещения. 1969. С. 177. Сопротивление в данном случае — это как раз возможность остановиться, подумать, поразмышлять, поспорить, помечтать, сформировать свое мнение.

И вот здесь появляется удивительное совпадение с нейробиологией. То, что Кант называл «воображением», сегодня можно описать как работу неокортекса: анализ, связывание, интерпретация, поиск смысла. А то, что Адорно называл «овеществлением внутреннего» — это фактически ситуация, когда эмоция запускается через таламус, минуя эту самую сложную часть мозга. Культуриндустрия подаёт готовый смысл настолько быстро, что собственный успевает появиться только в остаточном режиме.

У Канта воображение — это способность, которая создаёт условия для мышления. У Адорно и Хоркхаймера — это способность, которую культуриндустрия обходит как лишнюю. В нейробиологии — это структура мозга, которая выключается, когда стимул подан слишком быстро, слишком ярко и слишком функционально.

Получается, что три разные эпохи — XVIII, XX и XXI века — говорят об одном и том же. Если устранить промежуток между «вижу» и «понимаю», исчезает возможность для мысли. Остаётся только реакция. А мысль, воображение, идея и интерпретация — это то, что делает нас людьми.

В таком контексте массовая визуальность перестаёт быть просто «развлечением». Она начинает восприниматься как форма воздействия, которая систематически перенастраивает сам способ восприятия. И если смотреть на это через призму уже сказанного — Канта, Адорно и нейробиологии — становится ясно: речь идёт не о разовой манипуляции, а о постоянном давлении на ту часть мышления, которая отвечает за сложную, осмысленную работу с опытом.

Неокортекс не выключается насильно. Его никто не блокирует. Его просто перестают использовать. Массовый визуальный поток устроен так, что он обходит эту зону раз за разом. Он не требует расшифровки, не оставляет неопределённости, не зовёт к интерпретации. Всё уже решено за зрителя: где смеяться, где бояться, куда смотреть, что чувствовать. В этом смысле насилие проявляется не как давление, а как вытеснение — медленное исключение сложного мышления из повседневного опыта.

Постепенно человек начинает избегать любого контакта с тем, что требует усилия. Он пролистывает тексты, в которых нужно вдумываться, отказывается от медленного кино, теряет интерес к выставкам, не может удерживать внимание на книгах. Даже использование ИИ всё чаще сводится к пассивному согласию с предложенным вариантом, лишь бы не формулировать мысль самостоятельно. Исключение размышления и вдумчивости является причиной лени и слабости.

Насилие над неокортексом выражается не в боли, а в упрощении. В привыкании к лёгкости. В ощущении, что думать — это лишнее. Когда визуальный продукт каждый раз предлагает максимально короткий путь к эмоции, мозг начинает воспринимать этот маршрут как норму. Пауза начинает ощущаться как пустота. Сложное — как скука. Неоднозначное — как дискомфорт. И человек всё реже остаётся в состоянии, где нужно задержаться, всмотреться, додумать, соединить, представить.

Особенно заметно это в том, как меняется отношение к сложности. Там, где раньше возникало желание разобраться, найти смысл, поспорить, сегодня возникает импульс пролистнуть. Неокортекс не тренируется, потому что ему не оставляют пространства для работы. И именно это делает массовую визуальность опасной — не в смысле прямого насилия, а в смысле структуры восприятия, заставляющей незаметно и приятно деградировать самую яркую и развитую часть мозга.

Если бы Кант и Хоркхаймер увидели, к чему придет индустрия массовых развлечений, они бы ужаснулись. Если раньше все это было в новинку и философы подмечали как люди копируют образ жизни, навязанный голливудом или радио, то сейчас для многих это стало жизнью — люимым развлечением, главным хобби.

К сожалению среди молодого поколения мое визуальное исследование звучит не просто как угроза, которая к нам когда-то придет, а реальность, в которой существуют сотни и тысячи людей. Короткий контент и модные сериальчики и в правду становятся для многих любимым занятием. И к этому всему можно еще добавить быстрый и дешевый никотин, доставку еды чуть ли не до дивана, общение с друзьями в телефоне и еще множество сервисов, направленных на перенос реального в виртуальное.

Постепенно возникает особое состояние — когда человеку становится трудно выдерживать реальность без постоянной стимуляции. Тишина начинает восприниматься как тревога. Одиночество — как пустота. Мысль без внешней подпитки — как нечто непривычное и даже пугающее. Возникает ощущение, что любое свободное пространство нужно срочно чем-то заполнить: звуком, изображением, уведомлением, источником дофамина. От части из-за этого антидепрессанты один из самых популярных препаратов в аптеках.

Самое тревожное, что это становится нормой и человек превращается из существа мыслящего в существо исключительно реагирующее.

Это визуальное исследование не про запреты и не про борьбу с технологиями. Оно не предлагает отказаться от экранов, удовольствий или современной среды. Речь идёт скорее о внимании к тому, как незаметно меняется сам способ восприятия — как между «вижу» и «понимаю» всё реже остаётся место для паузы, мысли и внутренней работы.

Массовая визуальность просто снова и снова предлагает самый короткий путь к эмоции. И со временем этот путь становится привычным, а всё остальное — неудобным. Неокортекс продолжает существовать, но всё реже включается. Воображение не исчезает, но ему не оставляют пространства. Пауза, в которой мог бы возникнуть смысл, заменяется бесконечным потоком триггеров.

Кант видел в воображении фундамент возможности мыслить. Адорно и Хоркхаймер — видели, как эта способность вытесняется культуриндустрией. Нейробиология лишь подтверждает, что это вытеснение имеет и физиологическое измерение. Всё сходится в одном: человек всё чаще реагирует быстрее, чем успевает понимать. А вместе с этим уходит глубина, сложность, медленность, из которых и рождается осмысленное переживание.

Но выйти из этого круга не означает уйти в изоляцию или отказаться от современности. Иногда достаточно малого. Посмотреть фильм в кино без телефона и еды, позволив себе быть полностью внутри кадра. Пойти на выставку и не делать фотографии, а просто медленно пройтись по залу. Прочитать несколько страниц книги без параллельного скроллинга. Посидеть в тишине, не заполняя её сразу звуком.

Эти жесты кажутся незначительными, но именно в них возвращается то самое исчезающее пространство между стимулом и ответом. Пространство, где снова возможно воображение. Где взгляд перестаёт быть потреблением, а становится переживанием. Где мысль не мешает удовольствию, а снова становится задуманной частью полного процесса реакции на увиденное. Возвращается процесс человеческого восприятия информации.