Рубрикатор
- Концепция.
- Раздел I. Профиль: лицо, которое ничего не рассказывает.
- Раздел II. Боттичелли: те же лица, но другие роли.
- Раздел III. Поворот к зрителю: Леонардо и Рафаэль.
- Раздел IV. Венеция: одна и та же женщина в разных ролях.
- Раздел V. «Антея»: красота, которая показывает, что она сделана.
- Заключение.
Концепция
В этой работе я рассматриваю, как итальянские художники XV–XVI веков создавали образ красивой женщины и из каких элементов он складывался. Меня интересует, как красота «собиралась» на картине: из формы лба и шеи, цвета волос и кожи, положения головы, жестов рук, украшений и даже направления взгляда. Если внимательно посмотреть на портреты и мифологические картины этого времени, становится видно, что красота в них не просто списана с натуры. Она построена по правилам, которые менялись от десятилетия к десятилетию и от одного художественного центра к другому.
Выбор темы связан с тем, что живопись Возрождения обычно воспринимается как искусство, вернувшееся к природе и к живому человеку. Это верно, но только отчасти. Когда я сравнивала флорентийские женские портреты второй половины XV века, мне бросилось в глаза, что разные женщины на них похожи друг на друга почти как сёстры. У них одинаково высокий выбритый лоб, светлые волосы, бледная кожа, длинная шея и маленький рот. А потом оказалось, что такое же лицо у Венеры Боттичелли. Отсюда возник ключевой вопрос работы: чем в итальянской живописи Возрождения различаются изображение реальной женщины и образ богини, если те и другие написаны по одним и тем же представлениям о красоте? За этим вопросом стоит и более общий: где в изображении женщины эпохи Возрождения заканчивается подражание природе и начинается созданный художником идеал.
Гипотеза исследования такова. Я предполагаю, что портрет реальной женщины и образ богини строились на одном наборе признаков красоты, и различает их не лицо, а то, как женщина показана зрителю: поза, взгляд, открытость тела, атрибуты. Если это так, то от профильного портрета XV века к венецианской живописи XVI века менялся прежде всего способ показа, а сам идеал оставался почти прежним. Различие между флорентийской и венецианской школами я рассматриваю в рамках этой гипотезы: как два разных способа показать один и тот же идеал, где Флоренция опирается на линию и контур, а Венеция на цвет и свет.
Материал отобран так, чтобы показать развитие этого идеала примерно за семьдесят лет, от профильных флорентийских портретов 1460-х годов до образов 1530-х годов. В работу вошли двенадцать произведений Алессо Бальдовинетти, Пьеро дель Поллайоло, Сандро Боттичелли, Доменико Гирландайо, Леонардо да Винчи, Джорджоне, Рафаэля, Тициана и Пармиджанино. Я сознательно ограничилась небольшим числом картин, чтобы рассмотреть каждую подробно и сравнивать их между собой, а не перечислять как можно больше примеров. Порядок иллюстраций в основном хронологический, но внутри разделов картины поставлены так, чтобы они образовывали смысловые пары.Критериев отбора было несколько. Во-первых, на изображении должна быть женщина, красота которой является главным содержанием картины, а не второстепенной деталью. Во-вторых, в ряд вошли и портреты конкретных женщин, и образы богинь и безымянных красавиц: шесть портретов и шесть идеальных или мифологических образов, чтобы их можно было сопоставлять. В-третьих, я включила работы и флорентийской, и венецианской школы, а также произведения, созданные в Милане, Риме и Парме, потому что идеал красоты в Италии не был единым. В-четвёртых, все картины хорошо сохранились и доступны в качественных репродукциях, иначе невозможно говорить о цвете кожи, оттенке волос и деталях украшений.
Текстовые источники работы делятся на две группы. Первая группа включает тексты самой эпохи Возрождения: жизнеописания художников, сочинения о красоте женщин, письма, поэзию, на которую ориентировались художники и заказчики. Эти тексты нужны, чтобы понять, какими словами люди того времени описывали красивую женщину и чего они ждали от её изображения. Вторая группа включает работы отечественных и зарубежных искусствоведов по истории итальянского портрета и по отдельным мастерам. На них я опираюсь в вопросах датировки, атрибуции и истории заказа. При этом сам анализ изображений, их группировка и выводы являются моими.
Исследование состоит из пяти разделов. Первый посвящён флорентийскому профильному портрету, второй мифологическим образам Боттичелли, третий повороту женского портрета к зрителю у Леонардо и Рафаэля, четвёртый венецианской живописи, а пятый «Антее» Пармиджанино как итогу всего пути.
Раздел I. Профиль: лицо, которое ничего не рассказывает
Начать я хочу с простого наблюдения, которое и привело меня к теме. Если взять три женских профиля, написанных во Флоренции с разницей примерно в двадцать пять лет, и закрыть на них всё, кроме лица, то угадать, кто есть кто, будет почти невозможно. Значит, то, что делает каждую из этих женщин «ею самой», находится где-то вне лица. В этом разделе я попробую понять, где именно.
Для начала нужно сказать о самом профиле. Исследовательница Патриция Саймонс обратила внимание на то, что женщина в профиль не может встретиться взглядом со зрителем, и связала это с положением женщины во флорентийском обществе: её портрет показывал скорее честь и богатство семьи, чем её саму. Мне эта мысль кажется очень точной, и дальше я буду проверять её на конкретных картинах.
Алессо Бальдовинетти. Портрет дамы. Ок. 1465. Дерево, темпера и масло. Национальная галерея, Лондон.
Кто эта женщина, неизвестно. Зато известно, что на её рукаве вышиты три пальмовых листа, и именно по этой эмблеме исследователи пытаются установить её семью. Получается парадоксальная ситуация: имя дамы ищут не в её лице, а в её рукаве. Для меня это первый и, может быть, самый важный аргумент. Лицо на таком портрете не служит для того, чтобы человека узнали. Эту задачу выполняют знаки, а лицо должно соответствовать образцу.
Интересно посмотреть, как устроен сам образец. Линия профиля идёт от затылка через выбритый лоб к носу и подбородку почти без перерыва. Лоб выбрит, брови едва видны, волосы убраны под чепец. В итоге лицо превращается в один чистый контур. И здесь я задумалась: кто кому подражает? Художник рисует моду или мода подражает рисунку? Флорентийки сами выбривали лоб и выщипывали брови, то есть ещё до всякого портрета «исправляли» своё лицо в сторону гладкой непрерывной линии. Выходит, что идеал контура существовал не только на картине, а был нанесён прямо на живое лицо. Художнику оставалось только его зафиксировать.
Пьеро дель Поллайоло. Портрет молодой женщины. Ок. 1470. Дерево, масло и темпера. Музей Польди Пеццоли, Милан.
Портрет приписывают Пьеро дель Поллайоло, хотя часть исследователей считает его работой брата, Антонио. Если поставить его рядом с портретом Бальдовинетти, сначала кажется, что это почти одна и та же женщина. Но через некоторое время начинаешь замечать, что различаются они не лицами, а материалами. У дамы Бальдовинетти жёлтое платье и эмблема, у дамы Поллайоло парча, жемчуг в волосах, жемчужное ожерелье и прозрачная вуаль.
Меня больше всего заинтересовало, как здесь написана кожа. Она почти такая же гладкая и светящаяся, как жемчуг на шее. Художник пишет щёку и жемчужину с одинаковой тщательностью и почти одними и теми же средствами. Получается, что кожа становится ещё одной драгоценностью в общем ряду украшений. Это совпадает с языком петраркистской поэзии, где о красавице говорили через сравнения с жемчугом, золотом и снегом. Но на картине это уже не метафора, а прямое визуальное сближение. Женщина показана как самое ценное украшение среди других украшений.
И ещё одна деталь. За спиной у дамы нет комнаты, только голубое небо. Я думаю, это не случайно. Модель не помещена ни в какое конкретное место, она как будто вынута из обыденной жизни. Это уже маленький шаг в сторону идеального образа, хотя перед нами вполне светский портрет.
Доменико Гирландайо. Портрет Джованны Торнабуони. 1489–1490. Дерево, темпера и масло. Музей Тиссена-Борнемисы, Мадрид.
По времени этот портрет относится уже к концу века, но я поставила его сюда, потому что он доводит логику профиля до конца. Джованна дельи Альбицци вышла замуж за Лоренцо Торнабуони в 1486 году и умерла в 1488 году, вероятно, при родах. Значит, портрет почти наверняка писался уже после её смерти. Мне кажется, что для моей темы это ключевой факт, хотя о нём часто говорят мимоходом. Если модели нет, художнику не с кого списывать лицо. Он может опираться на прежние рисунки и на то, как вообще положено изображать красивую и добродетельную женщину. То есть перед нами портрет реального человека, который почти полностью построен по канону.
Сам Гирландайо, как ни странно, это признаёт. На табличке за спиной Джованны помещена латинская надпись с датой 1488. Её текст взят из эпиграммы римского поэта Марциала, и смысл его в том, что картина была бы прекраснее всех на земле, если бы искусство умело изображать не только внешность, но и характер, и душу. Получается, что картина сама говорит о своей неполноте: внешность передана, а человек нет.
Но что тогда передаёт портрет, если не человека? Посмотрим на полку в нише за её спиной. Там лежат молитвенник, коралловые чётки и брошь. Я долго смотрела на эти вещи и поняла, что они выполняют ту же роль, что раковина у Венеры или цветы у Флоры. Это атрибуты. Только вместо мифологической роли они сообщают о роли благочестивой жены из богатой семьи. Получается, что портрет и мифологическая картина пользуются одним и тем же приёмом: лицо по канону, а смысл задают предметы вокруг. Это уже прямое подтверждение моей гипотезы.
Промежуточный вывод я бы сформулировала так: во флорентийском профильном портрете лицо почти не индивидуально, оно подчинено общему образцу, а человека «узнают» по эмблеме, украшениям и вещам. Портретная модель показана зрителю как ценность семьи: в профиль, без ответного взгляда, в окружении знаков статуса и добродетели.
Раздел II. Боттичелли: те же лица, но другие роли
Если гипотеза верна, то у Боттичелли мы должны увидеть ту же картину, только с обратной стороны. Богини и нимфы будут похожи на дам с портретов, а отличать их будут поза, одежда и атрибуты. Здесь нужно учитывать, что Боттичелли работал в кругу, близком к неоплатоникам. Эрнст Гомбрих предложил понимать его мифологии через идею о том, что телесная красота отражает красоту духовную. С этой трактовкой спорят, но для меня она важна в одном отношении: красота у Боттичелли изначально мыслится не как красота конкретного тела.
Сандро Боттичелли. Весна. Ок. 1480. Дерево, темпера. Галерея Уффици, Флоренция.
На одной картине девять фигур, из них шесть женских, и почти все они похожи лицами. Если бы мы видели только головы, отличить Грацию от Флоры было бы очень трудно. Значит, Боттичелли распределяет роли другими средствами.Посмотрим, как он это делает. Венера в центре одета, голова покрыта, поза спокойная. На мой взгляд, по своему облику она даже ближе к Джованне Торнабуони, чем к античной богине любви. Три Грации полуобнажены под прозрачными тканями и связаны движением танца. Флора одета в платье с цветами, смотрит прямо на нас и улыбается. Венера тоже обращена к зрителю, но её взгляд мягкий и как будто рассеянный, а у Флоры он открытый, почти весёлый. Получается странная вещь: самая сдержанная и одетая фигура на картине это богиня любви, а прямой контакт со зрителем, получает весенняя богиня.
Но самое интересное происходит справа. Зефир хватает нимфу Хлориду, и она превращается во Флору. Две фигуры стоят рядом, и это, по сути, одна и та же героиня до и после превращения. Хлорида почти обнажена, она бежит и оглядывается в испуге, из её рта сыплются цветы. Флора одета, спокойна и уверена. И что меняется при превращении? Не лицо. Меняются одежда, поза, выражение и отношение к зрителю. Мне кажется, Боттичелли здесь буквально показывает на картине ту мысль, которую я пытаюсь доказать: один и тот же женский образ становится другим персонажем, когда меняется способ его показа.
Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. Ок. 1485. Холст, темпера. Галерея Уффици, Флоренция.












