I’m lovin’ you, hallelujah

Юпитер аккуратно пробирался сквозь толщу листвы деревьев, первым загораясь на ночном небе после луны. Его медленно догоняла Капелла и где-то у горизонта оглядывалась на весь ночной пласт Венера. 
 В глазах читалось не столько отчаяние, сколько невозможность вымолвить и слова. Тогда она поняла — ее наслаждения будут вечны. Впитывая каждый шорох и свист ночного леса, подняв голову и глубже прочувствовав босыми ногами вязкую поверхность сладкой земли после дождя, она, кажется, наконец все поняла.

Ее разум был наполнен крохотными пляшущими созданиями, так и норовящими выпрыгнуть и разбежаться. Опустив руки вдоль тела, она наконец сделала глубокий вдох и с умиротворением выдохнула, расслабляя тело и закрывая глаза.

«Пойми, все идет от сердца. Я бы даже сказал — от разума, души. Ты никогда так не сможешь прочесть себя, как сейчас, стоя перед этим бесчисленным вкраплением пятен» — аккуратные миндалины глаз поднялись вверх, а после и голова запрокинулась на плечи. Переминаясь с ноги на ногу, он распахнул взор шире и замер.

Он не был опьянен прошлой ночью, но точно помнил, что Плеяды загадочно махали ему из своей звездной корзинки, которую словно бы случайно опрокинула старушка Кассиопея, пока возвращалась к уютному креслу в сумрачном уголке неба. Его взгляд не был затуманен и сегодня. Только вот те крохи Плеяды, что так манили его вчера, сегодня будто перевернули свой плетеный кокон и отвернулись. Он смотрел.

Мимо чернеющих пятен неба летело бесчисленное количество вересковых зерен. Так он называл падающие звезды, они напоминали ему цветы лаванды и коконы еще не раскрывшихся вересковых бутонов.

Она была права, говоря про вкрапления пятен, говоря про прочтение, про сердце, про наслаждение.

Он покачал головой, смахивая невидимый блеск опавших на его волосы частиц звезд. В те времена люди еще не расшифровали кроткое послание небесных светил в них самих. Они и представить не могли, что в их жилах может циркулировать то сияние, которым зовут дыры в полотне ночного неба, которое мгновение назад отражалось в его волосах.

Сама мысль, прозванная им в одно время Богиней, подталкивала его к этому. Он не составлял карт, не проводил опытов и не тестировал никого и ничего. Наблюдая их отражение в каждом, он говорил не с прохожими, а с ними. И каждая их частица отзывалась.

Сейчас людям недоступны те разговоры, которые он когда-то вел с небесной пылью. Возможно, она затаилась в укромных местах каждого из нас и ждет подходящих времен. И это верно. Может быть, когда люди вновь начнут понимать друг друга лишь по шевелению ресниц, по направлению их взгляда и силуэту приоткрытых губ. Возможно тогда они вновь заговорят, а пока остается лишь верить.

Наклонив голову однажды перед цветком, в ваших глазах отразится силуэт того, что сумеет раскрыть не душу и не сердце, а нечто большее, тот самый блеск, способный называться «любовью». И если пока этот блеск — лишь свет уличного фонаря, то, быть может, в недалеком будущем, он сольется с той пылью, что живет в нас самих.

Может ли человек так бесконечно сильно испытывать нелепые чувства, кажущиеся ему любовью, по отношению к тому, что близ него существовать априори не в силах, не в его силах. Способен ли человек на любовь к невозможному? Вполне.

Возможно кому-то покажется знакомым чувство «притяжения» к субъекту, который натурально не соответствует ни одному из ранее выдуманных принципов или критериев. Это едва ли любовь…

Но как ранее сложилось во многих традициях: притяжение к запретному плоду вполне естественная вещь. Но если это будет тень? Юнгианская тень, которая словно бы вытравляет наружу все ваши отвратительные сценарии, гадкие воспоминания и нечеловеческие повадки, смешивая в одном субъекте. Что вы скажете тогда? Конечно, здесь много преувеличений, но тенью этот человек оттого быть не перестает. Так что же вы скажете?

Любви не существует.

Миллионы людей по всему миру привыкли к простоте выражения любви. На прощание сказать друзьям: «Bye, love you-u». И тогда всякий смысл за сотнями бессознательных повторений этой фразы или любой другой стирается напрочь.

Что тогда происходит в человеческом сознании, если это не подобное словесное выражение? Обесценивая, лишая смысла, человек перестает видеть различия между тем, что глубинно связывает его с окружением, а что с объектом любви.

Objet petit a  показывает недостижимость желаемого. Эта «невозможность» априори содержится в objet  a. И мы часто обманываемся ей. Убеждая другого, что он способен подарить нам любовь, которой по нашему мнению у нас нет (или не было), мы убеждаем себя, что можем и дальше обманываться насчет того, чего нам не хватает на самом деле. Но любовь здесь — последняя деталь, которой нам может не хватать.

Невозможное рождается из сожаления. И тогда недостижимый объект желания приобретает вполне объяснимую форму. Если коснуться мыслей Мелани Кляйн, которые любезно осветила Джудит Батлер в труде «Сила ненасилия. Сцепка этики и политики», то получится удивительный перенос, даже скорее связка между объектом желания (невозможным) и стремлениями субъекта.

Если мы проецируем на то, как отдаем любовь и стремимся осчастливить человека, поведение наших родителей или свою фантазию их поведения, то есть желание прошлого, которого никогда не было. Значит человек, стремящийся показать всего себя и отдающий этим действиям себя как субъекта, совершающего хорошее действие, проецирует недостаток родительского тепла и возможности осчастливить себя с их стороны на любимого человека, стараясь быть тем самым «идеальным героем».

Тогда человек, презирающий людей с мнением, отличным от его, а также с иными взглядами и формами поведения, проецирует образ родителей полностью на себя и стремится этих людей исправить, как его исправляли родители. Если же такого не было, то речь заходит о педагогах и прочих людях, которые так или иначе участвовали в воспитании личности, доминирующей по своей сути над остальными, или по крайней мере стремящейся. И тогда такая личность будет стараться вытеснить собой остальные, «слабые формы человеческого существа», вылепливая из них большее и стройное подобие ей самой. Тем самым субъект замещает утраченную возможность выбора в прошлом тем, что лишает выбора кого-то другого, приуменьшая свою собственную боль.

В таком случае, избавившись от «ошибочной позиции», в которой субъект заменяет невозможно утраченное или никогда не существовавшее нечто на выдуманный объект любви, он приходит к выводу, что испытывает внутреннее влечение к невозможному. К objet  a.

В такой же западне находится и тот, кто ему в этот момент так или иначе отвечает или не видит в его попытках стать замещающим — свое утраченное иных смыслов, кроме «истинных чувств». И тогда объект (обманывающийся) становится тем, кто также испытывает желание к невозможному.

Сидя однажды перед зеркалом и в тысячный раз прокручивая в голове вопрос: «почему же я, бедное несчастное человеческое создание, испытываю такие животрепещущие чувства к другому менее бедному и менее несчастному (конечно, на мой взгляд) человеческому существу и совершенно не в силах от них избавить свой разум…» субъект забывает, а скорее даже намеренно исключает, наличие определенных характеристик этого «менее бедного и менее несчастного человеческого существа» — своих собственных. Если изъясняться точнее, то тех, которые он в себе отрицает.

Возможно, кто-то захочет связать это с чудесной китайской философией про инь и янь, но к его маленькому несчастью все окажется куда проще и созвучнее. Тень.

Пройдя этап обмана и убеждения сознания в том, что этот человек совершенен и привнесет в жизнь исключительное и точно недостающее — любовь, субъект неожиданно понимает, что objet a  его души и сердца — полная (почти) его противоположность.

После недолгих размышлений субъекта подталкивают (конечно, неведомые силы) к странной мысли — он хочет его победить. Безусловно, это все частный случай, однако настолько наглядный, что и слепому здесь прозреть не грех.

Так вот вся иллюзорная ловушка, названная некогда субъектом «любовь», превращается в совершенно предсказуемую гонку по закрытию гештальтов. И речь идет не о том, что кого-то из «этих двоих» недолюбили в детстве (хотя во избежание оскорблений нам стоило бы и спросить у них, но, пожалуй, не станем). Кто-то из них, а вернее наш субъект, оказался в западне, созданной его же бессознательным, которое мертвой хваткой вцепилось в ничего не понимающий и не смыслящий разум.

Ему начинают казаться его чувства чем-то фальшивым, а само влечение к невозможному объекту, который теперь уже отражает все темные, теневые стороны нашего субъекта, неправильным.

Однако дело в том, что вступив в это «состязание» с объектом желания, человек так или иначе удовлетворит не потребность в любви, а потребность в личном духовном освобождении. Те стороны и качества личности, что отвергались им многие годы, будут наконец «прощены», он пройдет путь отрицания, сражения, спора, аргументации и победы своего невозможного объекта, преодолев самообман. И исцелится сам.

Его потребность — не в любви, как могло показаться на первый взгляд, а в собственном прощении, которое он не может себе позволить, но может «даровать» благодаря невозможности любви к другому и поражении этого другого в борьбе с ним.

Что здесь в таком случае любовь? Все сводится к маленькой заметке на полях размышления, что ее не существует и это лишь способ к личностному совершенствованию путем внешнего взаимодействия. Быть может оно и так, но любви здесь и правда нет. И не было.

Наслаждение складывается из причудливого уравнения: страдание, смешанное с удовольствием. Если быть точным, то страдание, от которого человек в процессе получает удовольствие. (как? черт его знает). И тогда выражение «наши наслаждения будут вечны» переворачивается в скромное «наши страдания будут вечны».

Но прежде, чем вы успеете расстроиться и перестанете верить в нечто под названием «любовь» (чего я совершенно не добиваюсь), позволю себе скромно обратиться к Джудит Батлер и Мелани Кляйн, продолжая повестку из прошлой главы.

Не всегда наслаждение ведет за собой страдания и не всегда страдание сопровождается наслаждением. Проще говоря, временами может появляться чудесно обманчивое состояние, словно ваше удовольствие, вызванное удовлетворением другого является только тем, что вы, собственно, сейчас и представили, однако оно все же подхватывает то страдание, звучание которого уже, пожалуй, насторожило.

Кляйн умело оперирует постановкой чувственного начала человека к его действиям, поэтому ее пример ситуации, которая типична для большинства, что в состоянии испытывать подобие «любви», вполне сочетается и даже сливается с понятием наслаждения.

Она пишет, что субъект, «обладая способностью идентифицировать себя с любимым человеком» (в данной ситуации отходя от понятия тени), может пренебрегать личными переживаниями и, что весьма важно, желаниями, ставя на первое место «интересы и эмоции другого человека» — объекта. Что он получает впоследствии? Наслаждение, вполне себе. Получая удовольствие от того, что его объект вожделения становится счастливее, испытывает удовлетворение, субъект в свою очередь аналогичным образом подвергается тем же чувствам.

Ситуация в таком случае способна иметь два вектора развития по причине того, что с одной стороны субъект, жертвующий своим «нечто», с одной стороны, приобретает его вновь с удовлетворением от счастья другого, однако, с другой стороны, в этот же момент испытывает страдание от потери.

Так рождается наслаждение. В одном из (довольно частых) частных случаев.

Но вот в чем еще может заключаться страдание. Субъект, знающий, что некогда ранее его нечто было отвергнуто или утрачено, склонен к проецированию своих обид на будущие поступки, а тех, к кому он испытывает такие чувства, на себя. Следовательно стремление подарить счастье другому человеку выливается в личное исцеление, что (абсолютно случайно) переплетается с мыслью из главы 1.

Таким образом, касаясь все же сугубо положительного ключа в стремлении осчастливить другого, субъект приходит к вечному наслаждению, испытывая одновременное удовольствие от удовлетворения другого и страдание от собственной жертвы ради этого. Не каждый согласится, что такой поступок будет действительно «жертвенным» по отношению к нему, ведь он совершается от любви и для любимого человека, однако пренебрежение по-прежнему имеет место, что связывает, закольцовывая тезис «наслаждения».

И ведь нить страдания, а точнее того, что оно дает субъекту, совершенно потерялась. «Страдание, от которого человек в процессе получает удовольствие» — это не муки в прямом смысле этого слова, не печаль. Причиной страдания в буддизме является эмоциональная привязанность человека к происходящему, в экзистенциализме страдание является неотъемлемой частью полного познания, погружения в экзистенцию. Так ли оно плохо теперь?

Страдание, привносящее удовольствие, априори поглощается наслаждением и не проявляет себя как таковое, как привычное чувство в психологии.

Тогда выражение «наши страдания будут вечны» приобретает более «проводниковое» значение, позволяющее из наслаждений вывести человека к той экзистенции, которой он способен достичь не без помощи другого, поглощающего его нечто, но не с ним в единении, конечно.

Однако вернемся к исцелению через страдания. Это протекает в тот момент, когда человек стремится осчастливить другого, прорабатывая внутренние обиды и переживания относительно совершенно иного объекта. И тогда понятие любви испаряется. Субъект вновь приходит к духовному прощению себя через контакт с объектом желания, который выступает лишь в роли инструмента.

И что же, любовь вновь теряется.

Наслаждение можно рассмотреть и с другой стороны, не обращаясь к простым мирским поступкам, которые сопровождаются пренебрежением.

Люди — частицы несовершенные, поэтому один человек всегда страдает от несовершенства своего в сравнении с совершенством другого в той же степени, как и другой страдает от своего. Однако стоит помнить, что где есть несовершенство одного, там есть причина совершенства другого. И только вместе они друг друга уравновешивают ровно также, как если бы они были двумя половинами разрезанного платоновского титана.

Страдание преследует субъекта в процессе его познания собственного несовершенства, однако по устоявшемуся уравнению оно сливается с удовольствием от познания объекта желания, обладающего уравновешивающими его несовершенства свойствами. И тогда они как монады сливаются в единое, равное и гармоничное существо.

Тогда в этой гармонии имеет место быть наслаждение, страдания в котором не зависят от действий и прочих вещей, а только лишь от самого субъекта и того, с кем он себя решает соотнести — объекта.

В конце концов субъект остается наедине со своим желанием. Приобретая форму вожделения его мысли вновь сталкиваются с противоречием.

Вожделение вызывает тот объект или человек, но прежде не сам он физически, а набор его характеристик внутренних, которого субъекту недостает, следовательно это чувство есть ни что иное, как желание к тому, кого (чего) у человека нет, а не к тому, что есть. Само свойство этого недостающего предмета в соотношении с геометрией и позицией субъекта уже выступает отрицательно.

«Нас всегда очаровывает то, что своей логикой и своим внутренним совершенством полностью исключает нас» — Жан Бодрийяр. И только благодаря этому субъект становится способным на множественный взгляд. Он познает свою ограниченность в сравнении с дополняющими его совершенствами другого и, что более важно здесь, в сравнении с его взглядом. Желание приводит субъекта не столько к любви, сколько к истине, которую она рождает. Если в этот момент субъект своим существом и логикой мышления исключает самообман, обращение к тени и прочие пресловутые вещи, он оказывается ровно в том состоянии, которое может открыть ему мир.

Ален Бадью в работе «Что такое любовь?» удивительно попадает в цель повествования: «… любовь не является даже опытом другого. Она — опыт мира…»

Нечто, являющееся истинностный процедурой, открывает человеческому существу не прелесть чувств или удовольствия от них, а мир во всей его ограниченности, но только теперь глазами Двоицы. Это не значит, что благодаря любви субъект сможет увидеть мир во всей его полноте. Он «пополняет» свой взгляд еще одним.

Подвергаясь небольшой эволюции, мы вынуждены оставить платоновщину и обратиться к чему-то менее романтичному и более фундаментальному с точки зрения философии. Как бы волшебно не звучали речи про Эрота, титанов и притяжение, Бадью оказывается во главе угла, рассуждая про это нечто.

«Дело в том, что любовь, как я полагаю, ничего не восполняет. Она пополняет, и это совсем другое дело».

Субъект, однажды ошибочно посчитавший, что ему не хватает этого нечто в жизни, не хватает объекта, который смог бы доказать его несовершенство и стать тем, кто этот пробел заполнит, исключит эти несовершенства, оказывается в скромной ловушке, захлебываясь в коктейле из собственных стереотипов и ложных предубеждений.

Каждый субъект в состоянии существовать отдельно от объекта и потому любовь, которой он стремится что-то «заполнить» в себе, не способна сделать это «сверх» действо. Она может принести ему личное духовное исцеление, но она не в силах исцелить его жизнь целиком.

Любовь часто становится обманным механизмом в глазах того человеческого существа, что весь сознательный период жизни чувствует себя жалким. В сравнении, в отражении, в переживании, в жизни. Он жалок и ищет единственно верный путь к спасению через любовь, но она никого не спасает, равно как и не дарует вечную гармонию, не чинит, не доставляет истину счастья во плоти.

Она просто есть. И пусть некто субъектного подобия, однажды обманувшись ей, будет освобожден впоследствии, познав ее как инструмент к восприятию мира с более чем одной точки обзора.

Люди — они как маяки, расположенные за сотни миль друг от друга. В ночи они способны осветить путь другому, наблюдая за миром узкой полосой света из их большого глаза. Но они не в силах увидеть просторы за пределами своего ослепляющего луча. Потому мысленно присоединив к одному маяку второй, нам открывается удивительная картина, где на один луч света становится больше.

Равно так и поступает нечто под названием «любовь», даруя субъекту дополнительную пару глаз, второй клочок света. И все для того, чтобы видеть мир в еще одной крохотной перспективе.