Степан Лукьянов и Марина Андрейкина — о театре, дизайне и образовании

М: На твоем личном сайте первым разделом идет театр — так ты определяешь место театра в своей жизни?

С: Место театра в моей жизни не то чтобы первое, но наиболее, так скажем, обширное. Не новость, что театр — это вещь, которая в себе соединяет почти всё, почти все возможные направления искусств. Поэтому, когда я занимаюсь театром, я соприкасаюсь и работаю в очень разных областях и это занимает очень большое время. Самые непростые и при этом для меня самые важные работы случились в театре, то есть, у этой деятельности очень большая глубина и объём. Поэтому получается, что она выходит на первое место. Хотя в обычной, повседневной, так скажем, профессиональной жизни я бы так не стал говорить, потому что все области, в которых я так или иначе себя проявляю, равны для меня.

М: А что в твоей жизни случилось раньше — театр или дизайн?

Ты учился в художественной школе, потом в МСХШ [Московский академический художественный лицей им. Н. В. Томского] у тебя была скульптурная специализация. Это еще не совсем дизайн всё-таки. Потом ты пришёл в Мастерскую индивидуальной режиссуры к Борису Юрьевичу Юхананову. Когда возникает дизайн?

С: Я ещё какое-то время учился живописи и графике у В. А. Кулакова и С. А. Алимова. Кулаков, наверное, менее известный художник-монументалист, но тоже очень мощный. А Сергей Александрович Алимов — мощнейший художник-мультипликатор, книжный график, который создал легендарного Бонифация и прочие шедевры по Гоголю, Салтыкову-Щедрину и так далее.

М: Но в анимацию ты не пошел.

С: Не пошел. Меня этому и не учили, хотя не в этом дело. Про анимацию я думал и раньше, и позже, и даже сейчас иногда. Я с ней сталкиваюсь в той же театральной работе, потому что видео для театра это, как правило, анимация, а сейчас это большая часть моего творчества.

Возвращаясь к вопросу, говоря объективно и хронологически, получается, что театр. Я соприкоснулся с ним раньше — ещё в 1992–1993 годах, когда попал в ежовые рукавицы Бориса Юхананова и Юрия Харикова. Будучи ассистентом Юрия Федоровича, я до печёнки прочувствовал всю театральную подноготную.

Но это были девяностые годы — времена непростые, времена какого-то поиска, в том числе и личного. Меня очень интересовал дизайн. Я понимал компьютерные возможности, которые тогда появлялись — мне это тоже было очень интересно. Первые азы на Mac’е я осваивал в дружественной дизайн-студии в 1996–1997 годах.

Вообще, интересовало всё параллельно. Мне всегда очень нравилось делать какие-то знаки, логотипы. Делал их даже для себя, для нашего творческого объединения «Му-зей», которое тоже было в моей жизни в первой половине 1990-х. Уже тогда возникали какие-то графические вещи, на грани авторской графики и дизайна. Помню, делал изящный каталог для нашей акции «Мемориальный шнур Генри Мура», которая проходила на его выставке в Пушкинском музее в 1992 году. Это уже был дизайн и оформление книги — дизайн печатного издания, книга художника, бук-арт и прочее-прочее. Этот каталог, точнее, пост-каталог (поскольку он был выпущен по следам той акции), должен храниться где-то в Пушкинском музее. Нам, молодым художникам, покровительствовала Марина Бессонова, искусствовед. По её словам, она взяла его в коллекцию Музея, и где-то в графическом кабинете он, может быть, до сих пор лежит.

Получается, что дизайн и театр возникли параллельно, и это важный момент.

М: Ты говорил про театр как про понятие сложное, многосоставное. А как ты определяешь понятие дизайна?

С: Для меня дизайн — очень широкое понятие. Часто его границы оказываются размыты! Например, границы между искусством и дизайном, технологией и дизайном, промышленным изделием и дизайном… Помимо этого, существуют узкие сферы дизайна, которые как бы варятся в себе весьма герметично. Это, скажем, какие-то области графического дизайна — например, плакатный дизайн, сфера применения которого весьма узка. С одной стороны, это становится как бы отдельной областью странного искусства, в которой есть свои шедевры; с другой стороны, напротив, из-за подобной изолированной внутренней жизни с самим собой у этого искусства могут начаться проблемы.

М: А «цифра» не даёт плакату новую форму? Баннеры и тому подобное — это уже совсем другой продукт?

С: «Цифра» — это вообще другая специфика. Недаром веб-дизайн и вообще дизайн, связанный с Интернетом, выведены в отдельную дисциплину. Отчасти плакат, конечно, повлиял на эти вещи, но всё-таки это уже другое. Другие принципы восприятия, другие размеры.

С: Поэтому и области применения дизайна, его качества, связанные с этим, конечно, влияют на разнообразие самого явления и на то, что дизайн сложно вместить в одно определение. Единственное, с чем я могу точно согласиться, так это с тем, что дизайн всегда является некой коммуникацией. Это коммуникация, с одной стороны, институции с ее потребителями или, шире, с её целевой аудиторией. Либо, если говорить, например, о предметном дизайне, это коммуникация между мной, сидящим на стуле, и этим стулом. Коммуникация происходит не только в плане удобства, но и в плане того, что я из себя представляю в итоге, сев на этот стул. То есть я, например, сел на стул Филиппа Старка, вот этот прозрачный, который уже у всех в печенках сидит, и понимаю, что я, как бы, кто-то, добившийся успеха. Коммуникации случаются разного характера, но само это слово можно применить как универсальное для определения дизайна, причем не только коммуникативного дизайна.

М: Интересно. Слово «коммуникация» в отношении дизайна мне в голову до этого ни разу не приходило. Но оно становится неожиданным связующим звеном между дизайном и театром — ведь коммуникативная функция в театре очень сильно проявлена. До этого твой рассказ про театр и твой рассказ про дизайн существовали для меня как абсолютно несвязанные сферы твоей жизни. Как же все-таки они сосуществуют? Поддерживают ли, подпитывают друг друга? Устал от одного, ушел в другое? Там вдохновился и вернулся сюда?

С: Немного о словах — от них очень многое зависит. Дизайн ведь слово английское, и в английском существует понятие «stage design» [сценический дизайн]. Интересно, что такие слова, как, например, афиша, постер и плакат, являющиеся буквальным переводом одного и того же с трех разных языков, в русском языке обозначают чуть-чуть разные вещи. Так, афиша это все-таки больше какое-то текстовое сообщение. Театральная афиша — это красные крупные надписи, вот это вот все, такое типическое. Театральный плакат — это уже какое-то изображение. Это не афиша, это что-то уже другое. И не только театральный — плакат вообще. Постер — более общее понятие для афиши и плаката. Как ни странно, у этих слов разделились какие-то функции. Причем это все заимствованные слова, чем их заменять в русском языке — непонятно. Даже информационный листок все равно имеет какие-то корни из других языков. То же самое с дизайном. У нас искусство и дизайн тоже как-то разделились. Понятно, что дизайн может быть искусством, а искусство может быть дизайном. При этом дизайн может не быть искусством, может быть очень плохим искусством, и оставаться при этом дизайном. Но, скорее всего, он будет и плохим дизайном. На самом деле, от слов, которые предваряют наши действия, очень многое зависит. В театре тем более — текст предваряет и является основой всей деятельности. Даже балет требует сначала текста.

С: Возвращаюсь к вопросу о дизайне и театре. Поскольку всё это соединяется во мне как в человеке, в личности, в художнике, то я, конечно, особо не вижу в себе каких-то противоречий в творческом смысле. Другой вопрос, что в театре творческая свобода шире, её там больше. Дизайн же, как правило, это работа по выполнению заказа, в которой есть очень чёткие и конкретные задачи, очень понятные сразу. Поэтому там надо что-то придумывать, чтобы эту ясность немножко сбить. В театре сначала надо найти решение. В дизайне тоже, бывает, нужен поиск, но задачи, как правило, определяют, предвосхищают результат. Театр сложнее. В театре мы имеем дело со временем и, как правило, с людьми. Это некое действие, которое происходит здесь и сейчас. Поэтому оно требует большего вовлечения и какого-то анализа.

И да, конечно, я как бы отдыхаю от театра в дизайне, а потом от дизайна в театре. Но театр тяжелее — не в смысле обузы, а в смысле комплекса работ, их больше, и в них больше нюансов.

М: На выходе, наверное, различаются ощущения — после работы в дизайне и после работы в театре?

С: Конечно, ощущение другое. В дизайне ты представляешь проект, дальше, после утверждения заказчиком, сдаёшь его в производство. В театре ты проходишь ещё и всё производство, работаешь с режиссёром, с актёрами, со светом — и так далее. Это вообще какой-то полный жизненный цикл.

М: А ты чувствуешь себя в другом человеческом и профессиональном качестве после того, как пережил такой театральный опыт и возвращаешься к дизайну? Нет ощущения, что теперь ты уже другой дизайнер?

С: А я не ухожу из дизайна. Я параллельно всё время что-то делаю. Поэтому у меня такого ощущения не возникает.

М: Тогда задам провокационный вопрос: если у тебя будут конкурировать по времени два предложения, заказ по дизайну и заказ от театра — кому отдашь предпочтение?

С: Зависит от качества заказа. Обычно я «разбиваюсь в лепешку», но делаю оба. Бывают, конечно, заказы, в которых моё участие вовсе необязательно, они как бы немножко не по моей части и по ним можно обратиться не только ко мне. Например, «слишком коммерческие» заказы. Опять же, в дизайне существуют определенные различия между коммерческой работой и работой, больше связанной с искусством. Это тоже очень важный момент. Я редко работаю, например, с торговлей. В коммерческих джунглях много работал с телевидением, но и это немножко другая история. Это медиа, это уже довольно близко к театру. То есть, когда я выбираю, работать или нет, моё решение во многом зависит от самого заказчика и его заказа.

Но, как правило, всё это идет внахлёст, ты сам уже не можешь выбрать что-то, потому что оно само наслаивается одно на другое. Только ты выдохнешь, решишь сделать паузу — и на следующий день кто-нибудь приходит к тебе и предлагает что-то, от чего ты не можешь отказаться, потому что это очень интересно. И как я буду отказываться от такого?

М: А как в твоей жизни возник Музей дизайна? Ведь музей — это нечто в каком-то смысле противоположное театру. Это неживое, статичное. При этом музей — это нечто сохраняющее, обращённое к истории, а дизайн — это что-то современное, связанное с сегодняшним днём, даже с новыми технологиями. И вдруг ты, человек театра и дизайна, становишься основателем и креативным директором музея?

С: Прежде чем ответить, неожиданно вернусь к театру. У нас в посёлке художников, на даче № 20, я делал с моим товарищем Серёжей Поповым кукольный театр. Я был художником, а он был режиссёром. Он читал закадровый текст, а я куклы водил. Это были тростевые куклы. Мы ставили «Нос» Гоголя, «Вий», ставили «Барышню-крестьянку» Пушкина. Вот такие вещи.

М: А кукол ты делал?

С: Да, и кукол я делал, и декорации, и задники. С этого вообще-то всё началось. И к нам собирались соседи-художники. У меня было одно рукопожатие до художника Лентулова, потому что была его дочка Марьяна Аристарховна, я её помню хорошо.