Афганская война и отсутствие устойчивого канона памяти

Рубрикатор i. Концепция ii. Невидимая война iii. Отсутствие визуального языка iv. Общая усталость v. Турбулентное время vi. Вывод

Афганская война началась в 1979 году и завершилась десять лет спустя, в 1989-м, став крупнейшим и наиболее продолжительным внешним военным конфликтом позднего СССР после Второй мировой войны. Несмотря на масштаб события и его значительное влияние на позднесоветское общество, вокруг Афганской войны так и не сформировалось устойчивого и общепринятого канона памяти.

Афганская война занимает в коллективном сознании особое и неоднозначное место. С одной стороны, она оказала заметное влияние на историю позднего СССР и последующие процессы в российском обществе; некоторые исследователи даже рассматривают ее как один из факторов, ускоривших кризис советской системы. С другой стороны, память об этих событиях часто сохраняется в фрагментарной, неустойчивой и противоречивой форме. Воспоминания о войне существуют скорее как набор отдельных личных историй, локальных травм и поздних попыток осмысления, чем как единый и устойчивый культурный образ. В данном исследовании я попытаюсь проследить, почему вокруг Афганской войны не сложилось целостной традиции памятования, а также сравнить этот случай с другими примерами репрезентации военных конфликтов в массовой культуре.

Целью этой работы не является утверждение о полном отсутствии памяти об Афганской войне. Напротив, данное исследование сосредоточено на анализе самой природы этой памяти: ее фрагментарности, неоднозначности и нестабильности. Меня интересует, каким образом столь масштабное и травматическое событие оказалось лишено устойчивого визуального канона и почему память о нем продолжает существовать в рассеянной и противоречивой форме.

При подготовке исследования использовались тексты, посвящённые коллективной памяти, визуальной культуре и механизмам культурного забвения, а также материалы, напрямую связанные с репрезентацией Афганской войны в советском и постсоветском пространстве. Основной принцип отбора заключался в сочетании теоретических работ по исследованию памяти с источниками, анализирующими роль медиа, фотографии и художественных образов в формировании коллективного опыта. Особое внимание уделялось исследованиям, рассматривающим память не как естественное следствие исторического события, а как результат культурной и визуальной репрезентации.

Одной из причин, по которой Афганская война не сформировала устойчивого визуального канона в советской культуре, стала ее дистанция от повседневной жизни большинства советских граждан. В отличие от Великой Отечественной войны, которая воспринималась как коллективный опыт всего общества, Афганистан существовал где-то на периферии советской реальности — территориально, информационно и эмоционально.

Официальная риторика строилась вокруг абстрактных формулировок вроде «интернационального долга» и помощи «братскому народу», однако эти идеологические конструкции плохо превращались в личный эмоциональный опыт. Политическое руководство стремилось минимизировать присутствие войны в повседневной жизни советского общества. Широкая публичная репрезентация конфликта создавала политические и репутационные риски для государства

Ограничивалась не только визуальная репрезентация войны, но и сама возможность ее публичного памятования. В опубликованных рабочих записях заседания Политбюро ЦК КПСС от 30 июля 1981 года обсуждалась нежелательность увековечивания памяти погибших в Афганистане, поскольку появление большого количества военных захоронений могло сделать войну слишком заметной внутри страны.

Подобная практика ограничивала не только распространение информации о войне, но и саму возможность формирования устойчивой культуры памяти вокруг нее. Память о войне обычно строится через повторяемые общественные ритуалы, визуальные символы и публичное обсуждение события. Однако в случае Афганистана многие из этих механизмов либо отсутствовали, либо сознательно ограничивались.

Обращаясь к книге Алейды Ассман «Забвение истории — одержимость историей», подобную практику можно рассматривать как одну из форм культурного забвения — «сокрытие». «Зигмунд Фрейд считал тягу к сокрытию движущей силой забвения. Он называл ее вытеснением, объясняя вытеснение потребностью избавиться от чувства вины за проступок или постыдное деяние. Но сокрытие не решает проблему, а лишь усугубляет ее психологическую значимость» [3]

Публичное антивоенное движение вокруг Афганской войны также не получило широкого распространения. Небольшие пацифистские инициативы существовали, однако оставались маргинальными и практически не входили в публичное пространство. Но это не значит, что попыток не было. «Свободная инициатива» — пацифистская организация, выступающая против холодной войны, военных действий в Афганистане и требующая ядерного разоружения.

Ограничение публичного обсуждения и памятования способствовало тому, что переживание афганского опыта сохранялось преимущественно в частной и локальной форме. В то же время для многих советских людей это событие долгое время протекало в общем незаметно, и лишь к концу 1980-х афганская тема стала более заметной в публичном пространстве.

Афганская война не сформировала внутри советской культуры устойчивого визуального нарратива — ни в официальной репрезентации, ни в пространстве неофициального искусства. Несмотря на длительность конфликта и его значимость для позднесоветского общества, вокруг него не возникло сопоставимого количества узнаваемых образов, художественных высказываний и коллективных визуальных символов.

Коллективная память формируется не только через сам исторический опыт, но и через его постоянное визуальное воспроизведение. Повторяемые изображения, фотографии, плакаты и художественные высказывания позволяют событию закрепляться в культурном сознании и превращаться в устойчивый визуальный канон. В этом смысле визуальная репрезентация становится не отражением памяти, а одним из механизмов ее производства.

В этом контексте можно сравнить Афганскую и Вьетнамскую войны и рассмотреть, как в похожих условиях конфликта сформировались противоположные языки визуальной репрезентации. Вьетнамская война активно транслировалась на телевидение, в прессу попадали фотографии, впоследствие ставшие культовыми. «Американская война во Вьетнаме, за которой изо дня в день следило телевидение, еще больше приблизила к фронту-на-дому зрелище смерти и разрушений». [4]

Вьетнамская война знакома по таким культовым фотографиям, как «The Terror of War» или «Saigon Execution». Фотографы запечатлели множество ужасающих кадров, находясь в самом центре событий, и, что примечательно, эти фотографии публиковались еще до окончания Вьетнамской кампании в газетах и журналах. Естественной реакцией общественности стал шок и ужас. Именно эмоциональная реакция зрителя во многом превращает изображение в инструмент коллективной памяти. Повторяемость шокирующих фотографий, их массовая публикация и постоянное присутствие в публичном пространстве позволяют событию закрепляться в культурном сознании далеко за пределами самого исторического момента.

Одним из самых узнаваемых визуальных символов афганской темы стала фотография «Afghan Girl» Стива МакКарри, опубликованная на обложке «National Geographic» в 1985 году. Однако этот образ сформировался вне советского культурного пространства и принадлежал скорее западной журналистской традиции репрезентации конфликта. В отличие от Вьетнамской войны, активно визуализировавшейся внутри американского общества, советская афганская кампания так и не породила сопоставимого набора массово узнаваемых изображений.

Официальная советская пресса избегала шокирующих публикаций и тем более визуальных свидетельств насилия. Даже в газетах второй половины 1980-х годов, выходивших уже в условиях постепенно ослабевающей цензуры, практически невозможно встретить фотографии боевых действий, казней, погибших или раненых солдат. На протяжении долгого времени в отношении материалов, связанных с Афганистаном, действовала строгая политика репрезентации, ограничивавшая появление любых изображений, способных вызвать сильную эмоциональную реакцию.

Война в Афганистане длилась почти десять лет, за это время в СССР сменилось несколько генеральных секретарей. В 1985 году к власти приходит Михаил Горбачёв, взявший курс на завершение войны и вывод советских войск. Во второй половине 1980-х цензура постепенно ослабевает: в прессе начинают появляться более детальные сведения о потерях и положении армии. Однако общественное восприятие войны всё чаще сопровождалось усталостью и ощущением бессмысленности происходящего.

Афганская кампания всё больше воспринималась как неудачная и непонятная война. После вывода войск государство быстро дистанцировалось от темы, а ветераны нередко сталкивались с равнодушием и отсутствием признания. Их не встречали как победителей, а официальные структуры стремились дистанцироваться от темы и связанных с ней последствий.

Фраза «Мы вас туда не посылали» обращенная к вернувшимся из Афганистана солдатам стала определенным маркером времени. Интересно, что именно она стала своеобразным символом отношения политической элиты ко всей этой ситуации, ведь вне контекста непонятно, о каком конкретно событии идет речь. В ней емко выражается более глобальная проблема о нежелании брать на себя ответственность, о равнодушном отношении к жертвам травмирующего события.

Афганская война стала локальной травмой для тысяч семей, которых она коснулась. В то же время в общественном пространстве она существовала фрагментарно, складываясь из личного опыта каждого отдельного человека. Из-за этого не сформировалось и устойчивого визуального языка войны. Афганская тема сравнительно редко становилась предметом крупных мемориальных практик или устойчивой массовой репрезентации, а сами ветераны часто существовали как изолированное сообщество памяти. Их опыт оставался личным и плохо встроенным в общую советскую картину прошлого.

Ветераны этой войны с трудом ассимилировались в изменившемся за время перестройки обществе. «После войны солдатам было трудно найти своё место в обществе, что привело к тому, что они сами начали оказывать на него разрушительное влияние. Серьёзную угрозу представлял так называемый „афганский синдром“: в семьях ветеранов уровень разводов и семейных конфликтов достигал 75%» [7].

Афганская война закончилась в 1989 году, всего за два года до прекращения существования СССР. Следующие после этого десять лет запомнятся в Российской истории как неоднозначное и экономически тяжелое время. Для Афганской войны не осталось места в общественном сознании. Всего за пять лет с вывода войск СССР страна фактически прекратила свое существование, пережила гражданские волнения во время путчей и экономический кризис.

Девяностые известны обилием вооруженных банд и ОПГ. Когда стабильность в стране была утрачена, физическая сила стала новым способом взаимодействия с реальностью. Даже те, кто не застал этот период российской истории лично, наверняка знают о том, что каждому бизнесу необходима была «крыша», как и том, насколько частым явлением становились вооруженные конфликты между группировками.

Солдаты, не принятые обществом, нередко становились участниками подобных объединений. «Опыт военных действий дает важные физические и психологические преимущества в тех видах деятельности, в которых силовые конфликты являются обыденным, если не главным содержанием, а бывшие сослуживцы становятся незаменимым источником связей в мирное время» [7].

Это обстоятельство расширило пропасть между среднестатистическим гражданином и ветеранами Афганской войны. Вчерашние солдаты не только оказались участниками непопулярной и постыдной войны, но и создавали угрозу для жителей страны уже после окончания военных действий. Естественной реакцией общества на травматические события оказалось желание от них отстраниться. Культ памяти выглядел неуместным, а отношение к некоторым отдельно взятым ветеранам переносилось на всех прошедших Афганскую войну.

В связи с отсутствием медиации со стороны государства или других уполномоченных организаций, память об этой войне не смогла принять четкую форму и обрести узнаваемый образ в коллективном сознании. Отношение к Афганской войне так и осталось неоднозначным и колеблется от одного человека к другому. Таким образом, память об этих событиях так и осталась фрагментарной и болезненной для общества.

«В противовес утверждению о том, что социальная и культурная память может восприниматься как коллективная сумма индивидуальных частей, Морис Хальбвакс, например, утверждает в своих работах, что личная память обусловлена обществом, поскольку люди „переписывают“ свои воспоминания в соответствие с воспоминаниями других. Социальные связи, таким образом, определяют как-то, что задерживается в памяти, так и то, что подвергается забвению» [6].

Афганская война оставила заметный след в истории позднего СССР и постсоветского общества, однако вокруг нее так и не сформировалось устойчивого и общепринятого канона памяти. В ходе исследования удалось проследить, что память об этих событиях существовала преимущественно в фрагментарной форме и не получила единого визуального языка, способного закрепить войну в коллективном сознании. Ограниченная публичная репрезентация, отсутствие устойчивых символов, кризис позднесоветского художественного языка и последующие политические и социальные потрясения привели к тому, что афганская тема сохранилась скорее как совокупность частных травматических воспоминаний, чем как целостный культурный миф.

Важным выводом исследования стало понимание того, что отсутствие устойчивой памяти не означает полного забвения события. Напротив, память об Афганской войне продолжает существовать в виде локальных мемориалов, ветеранских сообществ, документальных свидетельств, поздних фильмов и личных рассказов. Однако эта память остается нестабильной, неоднозначной и лишенной общего визуального канона. В этом смысле Афганская война представляет интерес не только как историческое событие, но и как пример того, каким образом культура производит фрагментарную память и забвение, определяя, какие события получают устойчивую форму коллективного памятования, а какие остаются на периферии общественного сознания.