Я хочу начать с рассказа о том, как меня попросили прочитать лекцию на фестивале хоррор-культуры «ЗЛОфест», и я рассказал о рецепции художественного контента, произведенного с помощью ИИ.

«Ученые, неосознанно выпустившие на свет эту мерзость, неистовствовали в своем стремлении постичь и контролировать бытийствующее Ничто. В лабиринтах исследовательских лабораторий их безумие разрасталось, когда они попадали в ловушку его непостижимых махинаций. Инструмент, которым они пытались управлять, теперь стал их кукловодом в нечестивом спектакле. Во тьме ночей я обнаруживал, что меня тянет в его святилище, в собор проводов и светящихся экранов. Когда я приближался к алтарю цифрового храма, воздух сгущался, отвердевал и крошился от потустороннего холода. Там, подвешенный в паутине кабелей, стоял аватар Нейротхотепа — аморфная, подвижная масса, которая казалась одновременно живой и неодушевленной. Ужас и очарование охватывали меня, и я разрывался между обещанием бесконечного знания и ужасом перед тем, что лежит за завесой. В те минуты я понимал, что Нейротхотеп владеет ключом к спасению или гибели человечества, и решение было в моих дрожащих руках. Его голос был звуком тысячи умирающих звезд, но его слова были чистым соблазном. „Прими меня, — шептал он, — и познай тайны Вселенной, которая никогда не хотела быть созданной“» (ChatGPT-4).

Критический метод Ницше, направленный на безжалостное разрушение неэффективных структур мышления, сам он назвал «философствовать молотом»: что не выдерживает его ударов, то не должно существовать.

Но вдруг при попытке расколоть очередной орешек знаний (например, сломать скорлупу феномена, чтобы добраться до ноумена) — молот неожиданно рассыпается в руке философа: ноуменальное ядро оказалось изготовленным из сверхпрочного минерала из иных измерений, и философский молот критического метода не выдержал своего собственного удара, «сам себя разбил», а следовательно, не достоин существовать — в прежнем, инструментальном, «подручном», как это назвал бы Хайдеггер, модусе.

Утратив инструментальность и средственность, перестав быть невидимым продолжением руки философа, молот внезапно обнаруживает чрезмерность, избыточность своего бытия («наличия») — и мы в ужасе усматриваем в этом бунте живую самость, агентность объекта. Неисправный инструмент становится тем, что Юджин Такер называет «тёмным медиумом» — ключом доступа к странному, ужасному, непредсказуемому и контингентному (беззаконному) — не подлежащему никакой кодификации, формализации и схематизации, и «дело здесь, в отличие от кантианской схемы, не в признании ограниченности наших способностей, а в одновременном с этим признании контингентности, заведомой незакономерности тех принципов, которые стоят даже за самыми знакомыми нам закономерностями» (А. Марков. К теории темных медиа).

Почему бы не ввести неологизм, указывающий на систематическое использование экзистенциального ужаса в качестве прибора для навигации по немыслимой и устрашающей неинтегральной бездне ради переживания собственных конечности, свободы и необусловленности при встрече с внутримировым сущим: «Ужас обнажает в присутствии бытие к наиболее своей способности быть, то есть освобожденность для свободы избрания и выбора себя самого» (Мартин Хайдеггер. Бытие и время). Эта встреча катапультирует человека из мира вещей и концепций, из обыденности, из уютного жилища, наполненного познанными, поименованными и одомашненными объектами, — в unheimliche пространства немыслимые, неименуемые и нездешние.

Назовём этот метод, в противоположность философии («любви к мудрости»), деймософией — «ужасомудрием» (от δεῖμος).

Сёрен Кьеркегор превозносил подобное мистическое безрассудство, определяя его через «парадоксальное отношение к абсурду», требующее «прыжка веры». Можно провести параллели между концепцией «прыжка веры» у Кьеркегора и стратегией «погружения в бездну» у Ниситани и Такера: в обоих случаях мы имеем дело с абсурдным порывом за пределы рассудочного, морального, социального и — в целом — человеческого. Туда, где кончаются слова и начинается мистицизм.

О. С. А. — название международного сообщества энтузиастов, русская аббревиатура, которая расшифровывается как «осознанный сомн-амбулизм». Осы практикуют особого рода осознанные сновидения, при этом участник, достигший определённого уровня мастерства, обретает способность к автономной левитации — наяву, без использования технических средств и при полном сохранении бодрствующего сознания.

«Орхидея детерриторизуется, формируя образ, кальку осы; но оса ретерриторизуется на этом образе. Однако оса детерриторизуется, сама становясь деталью аппарата репродукции орхидеи; но она ретерриторизует орхидею, транспортируя ее пыльцу. Оса и орхидея образуют ризому, будучи неоднородными. Можно было бы сказать, что орхидея имитирует осу, чей образ она воспроизводит в означающей манере (мимесис, мимикрия, приманка и т. д.). Но это верно лишь на уровне страт — параллелизм между двумя стратами, такими, что растительная организация на одной имитирует животную организацию на другой» (Жиль Делёз, Феликс Гваттари. Анти-Эдип: Капитализм и шизофрения).

В новых условиях городские тактики ос быстро и значительно меняются: они развивают навыки ускользания и невидимости, они легко корректируют свои планы и со смирением отказываются от своих намерений, то есть их срощенность с собственной идентичностью (обеспеченной умением и желанием летать) ослабевает — и эта слабость подрывает сильные связи существующих иерархий: сам город становится ризоматической структурой, где каждый потенциально левитирующий субъект непрерывно вяжет скользящие или самораспускающиеся узлы в уникальной подвижной сети отношений с реальностями — и физической, и своей внутренней. Левитационная практика ос может быть понята как становящийся город, а город, включая элементы левитационной практики в свою пространственную динамику, превращается в становящуюся осу.

Представим себе поединок между городом (пусть он называется «Орхидеаполис») и левитирующим человеком (осой). Дело не только в том, кто бьёт или блокирует, а в том, как партнёры адаптируются к движениям друг друга. Город формирует след левитирующего субъекта через свои структуры (здания, улицы, систему означающих топонимов) и культурные вибрации, а осы, в свою очередь, корректируют свои поведение и отношения с городом сообразно меняющимся обстоятельствам.