Я всегда рисовала, с детства. Мама была инженером, но очень любила искусство: ходила со мной в музеи, покупала книги про художников. Сначала она отвела меня во Дворец пионеров. Это было замечательное место. Я там занималась в разных кружках, но самое главное, что там мне ставили мои первые натюрморты. Я считала себя совершенно неспособной и ходила просто потому, что мне нравилось.

А потом мама решила меня отдать в художественную школу на Кропоткинской; я любила туда ходить, потому что это было такое сообщество. Я закончила подготовительный класс и ещё четыре класса. Школа дала какой-то импульс, знакомство с искусством.

Перед последним классом художественной школы я поехала на практику в Боровск с другими преподавателями. Там было очень интересно: с одной стороны, я открыла для себя масляную живопись, с другой я для себя открыла, что можно рисовать тушью. И это тоже стало очень большим открытием. У меня начался период, когда я все время рисовала иллюстрации; очень много читала, рисовала на уроках, и все мне позволяли рисовать. Но я не думала, что буду художником, я хотела быть археологом; это не очень нравилось маме, хотя на меня никто старался не давить. Мама говорила: ну, тебе же нравится рисовать? Я отвечала — да. Но вопрос оставался — куда идти?

Каким-то образом мы вышли на Юрия Константиновича Бурджеляна, а он направил меня на занятия к Алексею Васильевичу Каменскому. Встреча с Каменским стала открытием, моим первым настоящим общением с художником. У него был свой подход к рисунку: линии любил рисовать, пятна. Пятно играло особую роль в его понимании искусства, тогда у него я пробовала какой-то другой тип иллюстрации. В первый год я не поступила в институт, и после этого год занималась у Иосифа Михайловича Гурвича. В отличие от Каменского, у Гурвича я занималась именно подготовкой к экзамену. У него очень чётко по рисунку было; я после художественной школы боялась рисовать, а у Гурвича были приёмы, которые этому помогали.

Потом я поступила. Полиграфический институт находился на другом конце города. В день уходило три часа на дорогу. Там преподавали молодые интересные преподаватели — Володя Сальников ставил нам необычные постановки, знакомил с современными художниками. Или говорил: нарисуйте к хокку иллюстрацию. Я не знала, что такое хокку — он нам рассказывал. Елена Всеволодовна Черневич преподавала фотографию и была исследовательницей новых технологий в искусстве. Фотография — очень интересный предмет. Я делала портрет дома в Трубниковском переулке, 17, там во дворе снимали фильм «Романс о влюбленных», именно в тот момент дом весь расселили, и удалось пройти насквозь по всему дому и весь его сфотографировать. Черневич была первой, кто показал нам альбом с граффити — книгу про Нью-Йоркское метро. Этот альбом произвел неизгладимое впечатление. А потом к нам пришел преподавать Дмитрий Спиридонович Бисти. Он задавал очень нетипичные задания, и сам был очень интересным человеком и  преподавателем.

Но дальше начинается самое сложное — поиск пути. Первое желание — низвергнуть с пьедестала отцов-учителей. Это самое важное. Во-первых, я хотела писать большие картины, хотела поступить в Союз Художников, там надо было ждать, надо было где-то работать, и я отказалась идти работать по распределению, брала по одному заказу в месяц на какой-то минимум — типа 60 рублей в месяц (минимальная зарплата в то время): делала обложки для книг в издательствах «Наука», «Экономика», «Прогресс», всех не упомню. Но попутно я занималась живописью, бесконечно общалась с людьми, помогала делать своим подругам их дипломы…

Это было время бесконечного становления, узнавания какого-то другого мира, и это всегда было связано с общением. Был такой Саша Белослудцев, в то время он работал экскурсоводом в Абрамцево. Я ездила туда писать; мы с ним ездили, помню, зимой — гуляли и беседовали об искусстве… В 83-м году я вступала в Союз, в секцию живописи. И можно было получить договор на картину. Я нарисовала маленький эскизик, и мне дали договор на большую картину к большой выставке, которая должна была проходить в Манеже. В результате я получила направление в Тарусу, в Дом Творчества, где я со многими познакомилась, в том числе со своим будущим мужем.

Я не могла многие вещи понять. Мне, например, долгое время нравился Глазунов… пока я не увидела вблизи его живопись. Вообще понять и выстроить свою систему координат очень сложно. Но, конечно, мы выбираем и учителей, и знакомства благодаря тому, что формируется внутри. Возможность, с одной стороны, формироваться, а с другой стороны, критически относиться и сохранять какой-то стержень, очень важна. Характер в искусстве играет большую роль в становлении художника, никакой талант не поможет, если характера нет. Но характер многому и мешает — в общении человеческом, и в личной жизни и т. д.

Тогда был период, когда я познакомилась с очень многими художниками, участвовала в выставках, началась перестройка. Это было просто что-то бешеное, огромное количество возможностей, абсолютно некритическое отношение к ситуации в искусстве; все начали думать о деньгах, естественно.

В 1990-м в январе состоялась наша первая выставка с моей подругой Инной Энтиной в галерее Арбат (сейчас А3). Я тогда уже начала делать объекты. Мне хотелось делать какие-то инсталляционные вещи, нечто вроде environment — вывести живопись в пространство. Все вместе они собирались, возможно, эклектично, но я уже их выставляла. Вообще 1989−1990 — это время беспрерывного творчества. Мы не ходили на работу. Что-то продали, по договору купили работу — и вот мы можем жить. Деньги особенно не нужны, потому что ничего не продается, но краски можно было купить, а материал для инсталляций — собрать на улице…

Никогда больше не привозили таких значительных выставок, как тогда — Роберта Раушенберга, Джеймса Розенквиста, Жана Тэнгли, была выставка коллекции Ленца Шёнберга. Так мы открывали современное искусство, при этом особенно его не зная. А мне хотелось выходить в объем, делать иные вещи. Тогда мы как раз с Борисом Марковниковым придумали арт-группу «Полигон». Первая наша выставка длилась 10 дней или что-то в этом роде: мы вклинились в перерыв между другими выставками… На этой выставке мы работали с объектами, с пространством. В 1991-м году я должна была поехать в Хельсинки, а тут случился путч — но он закончился ровно накануне отъезда; я поехала, и участники выставки выглядели большими героями. Эта выставка была очень эклектична, но, в то же время, интересна (выставка «Метафизика в искусстве» в галерее Otso с участием Юрия Злотникова, Игоря Ганиковского, Анатолия Комелина).

Когда я вернулась, началась постоянная работа в группе. Это было концептуальным взрослением, но наши встречи сопровождались постоянными дрязгами, потому что в группе все хотят быть первыми, а это сложно. И еще всех раздражало, что я хотела ввести еще хотя бы одну женщину в группу, это вызывало жуткое возражение; мачизм сидел в российском художественном мире очень глубоко. Женщины во всём этом неформальном андерграунде на таких ролях: помогают, что-то делают, а мужчины за их счёт процветают. Это очень порочная практика.

В 1995 году у нас была большая полигоновская выставка в Бельгии. Я организовала ее, когда мы  с мужем были в Бельгии. После этого мне хотелось сделать выставку другого типа — инсталляционную, не полигоновскую, международную. Но наступил 1996-й год, это совпало с общим кризисом, денег резко не стало. Случился и кризис в группе — она распалась. Кризис всего. А я оформила книжку по психологии для моей приятельницы и шла получать свой авторский экземпляр в МГУ — а там увидела объявление, что французский университетский колледж набирает студентов; образование бесплатное. И я помню, что я залезла на антресоли, нашла свой диплом об окончании института и побежала подавать документы.

Поступить можно было только на что-то одно, и я выбрала философию. Благодаря этому курсу и нашему преподавателю Эммануэлю Дюрану, я познакомилась с Антонией Сулез, которая приехала прочитать лекции в Институте философии, она стала моей руководительницей диплома в колледже. Но и тут же я почувствовала, что возраст мешает — меня хотели отправить во Францию в первый же год, но сказали «нет», потому что мне было уже 38 лет. И потом по этой же причине мне не дали стипендию. Но, сказали они, мы вам можем дать стажировку. Я поехала во Францию по стажировке и там за эти два месяца написала текст, который стал моим дипломом, моей первой магистерской.

Но, чтобы защитить этот диплом, нужно было ехать во Францию, а я не могла: не было денег совсем. Был очень сложный период, но я продолжала что-то делать. Познакомилась с группой «Слепые», сделала с ними перформансы; открыла для себя какие-то новые практики, какие-то другие среды.

Я защитила французскую магистерскую в Москве, когда Антония Сулез приехала читать лекции в МГУ, таким образом я познакомилась с Анной Костиковой из МГУ, и это была большая удача, потому что она позвала меня к себе в аспирантуру, и я согласилась. Я должна была сдавать экзамены, а для меня в моем возрасте это было мучительно. Но благодаря поступлению в аспирантуру я получила стипендию на полгода во Францию, это был плодотворный период. Я очень много читала — ходила в библиотеки, знакомилась с разными людьми, посмотрела огромное количество выставок… продуктивное время. Потом я вернулась в Москву, ходила на лекции в МГУ, писала работу и защитилась, дальше предстояло защищаться во Франции, это было довольно сложно.

Я не получала вид на жительство, а работала над диссертацией на дистанции. У меня не было цели остаться. PhD я писала, переписываясь со своим преподавателем; а в Москве был Эммануэль Дюран, мой бывший преподаватель из французского колледжа, который мне очень помогал — читал тексты, и мы с ним их обсуждали. Это важный для меня человек, который задавал какие-то вопросы, которому было интересно читать то, что я пишу.