Палимпсест о Беате. Ключи для открытого текста

Их толкованиями создаются новые тексты — ​парафразы, комментарии, наглые заимствования, переводы в другие знаковые системы, в слова, в изображения и даже в музыку. Текст представляет собой вереницу означающих форм, ждущих наполнения. По выражению Барта, история как раз и занята их наполнением. Результатом наполнения выступают новые тексты, по Пирсу — ​«интерпретанты» исходного текста.В процессе бесконечного семиозиса формируется бесконечно расширяющийся круг. Если пройти с периферии этого расширяющегося круга к исходному тексту, Апокалипсису, мы и в нём, мягко говоря, не найдём кристальной ясности. Апокалипсис от Иоанна создан, как известно, будто специально для издевательства над толкователями. Современно выражаясь, это открытый текст, и весьма вероятно, что и автор замышлял его как открытый текст.

На современного зацикленного на проблеме коммуникации читателя этот текст производит приятное впечатление шифровки. С одной стороны, в нём кружатся вихри образов, то есть вихри означающих, открытых для любого прочтения. С другой стороны, автор заложил в текст конкретные соответствия, которые в его эпоху составляли общее достояние. Тем самым Апокалипсис обрёл характер уже не метафоры, а аллегории. Аллегория отличается от метафоры тем, что к ней существует конкретный ключ. На уровне подобия, то есть на первом уровне, текст не содержит сложностей для интерпретации. Автор Апокалипсиса любит подобия: «…глава Его и волосы белы, как белая волна, как снег… и голос Его, как шум вод многих…» Затем идёт уровень метафоры, когда приводится только второй член подобия, а первый опущен: «И услышал я… как шум от множества вод…» Речь идёт о голосе с неба, образ прозрачен. Третий уровень — ​эмблема, то есть по сути та же метафора, но до такой степени нецельная и нечёткая, что сам автор её растолковывает: «…семь звезд суть Ангелы семи церквей; а семь светильников, которые ты видел, суть семь церквей». И наконец, аллегория. Это стратегия символов, как будто разыгрывающих священное представление. К тексту существуют ключи, хотя они не даны, представление поддаётся интерпретации, хотя интерпретировать должен сам читатель. Читая аллегорию, читатель разгадывает ребус.

Всё сказанное — ​это металингвистические рассуждения о риторике. Между тем текст Апокалипсиса представляет собой риторику в действии. Она работает на двусмысленностях и намеренно избегает метаязыка, способного разъяснить её. Провидец сообщает, что такое семь звёзд, но не поясняет, что такое зверь, выходящий из моря. Сообщает, что великий дракон называется диаволом и сатаною, но отнюдь не сразу открывает, кто такой зверь, выходящий из бездны; впоследствии зверь будет охарактеризован как лжепророк, однако эта характеристика утоплена в потоке мутных каббалистических намёков. Провидец называет место сражения, Армагеддон, и Армагеддон в рамках еврейской традиции являет собой вполне конкретное место. В то же время описание двоих свидетелей свободно от каких бы то ни было конкретных привязок. Современная экзегетика полагает, что эти свидетели — ​Пётр и Павел; Беат Лиебанский интерпретирует свидетелей как христианских мучеников; а для святого Бонавентуры они же — ​Енох и Илья (Гексамерон, I, 3, III).

Следовательно, видение, бесспорно, носит характер аллегории, но не полностью, а наполовину. Структура видения в Апокалипсисе далека от той чёткости, которую мы наблюдаем в процессии, описанной у Данте в последней части «Чистилища». У Данте — ​вот это действительно аллегория, даже аллегория в квадрате, потому что те непосредственные означаемые, к которым отсылают поэтические означающие у Данте, это тоже аллегория: Апокалипсис.Когда у Данте говорится:Под чудной сенью шло двенадцать чет
Маститых старцев, двигаясь степенно,
И каждого венчал лилейный цвет…мы понимаем, что речь идёт о двадцати четырёх старцах Апокалипсиса. Да, у Данте код очень чёток. В самом же Апокалипсисе код в соответствующем месте чёток только на одном из четырёх смысловых планов, которыми, как учит Данте, облекается поэзия. Код чёток лишь в буквальном плане. А как интерпретировать аллегорическое значение отрывка? В этом отношении единодушия среди толкователей нет. В одном из наших современных комментариев к Апокалипсису сказано, что подразумеваются двадцать четыре разряда священства (Пьетро Россано — ​Rossano P. Введение и комментарий. В кн.: Nuovo Testamento. Torino: UTET, 1963).

Не менее распространена трактовка, согласно которой речь идёт о двенадцати патриархах и двенадцати апостолах. Святой Иероним соотносил образы двадцати четырёх старцев с двадцатью четырьмя книгами Ветхого Завета. По этой логике, опять-таки согласно указанию святого Иеронима, четыре животных (подобные человеку, льву, тельцу и орлу) отображают четыре книги Нового Завета. Именно так их представляет традиционная иконография. Но другой современный нам комментарий к Апокалипсису (Чезаре Анджелини — ​Angelini C. Вступление и комментарий к Апокалипсису. В кн.: Apocalisse xilografica estense. Parma: F. M. Ricci, 1969) утверждает, что животные, те самые, которых Данте называет «четыре зверя»:Четыре зверя взор мой различил.
Их лбы листва зелёная обвила;
У каждого — шесть оперённых крыл;
Крыла — полны очей; я лишь означу,
Что так смотрел бы Аргус, если б жил.
Чтоб начертать их облик, я не трачу
Стихов, читатель; непосильно мне
При щедрости исполнить всю задачу.
Прочти Езекииля; он вполне
Их описал…— что эти четыре животных — ​существа сверхангельской природы. Так есть ли предел бесконечному отпрыгиванию назад, от означающего к означаемому, в поисках того значения, которое для автора, Иоанна, составляло собой нечто конкретное?

Если представлять себе Апокалипсис от Иоанна как текст, идущий в глубину от буквального значения, мы обнаружим, что и он, подобно дантовому повествованию, — ​аллегория в квадрате. Аллегория Апокалипсиса воспроизводит в качестве означаемого другую аллегорию — ​то место из книги пророка Иезекииля, который в свою очередь соотносится с образами ассирийских мифов:…из средины его видно было подобие четырех животных, — ​и таков был вид их: облик их был, как у человека; и у каждого четыре лица, и у каждого из них четыре крыла; а ноги их — ​ноги прямые, и ступни ног их — ​как ступня ноги у тельца, и сверкали, как блестящая медь, и крылья их легкие. И руки человеческие были под крыльями их, на четырех сторонах их; и лица у них и крылья у них — ​у всех четырех; крылья их соприкасались одно к другому; во время шествия своего они не оборачивались, а шли каждое по направлению лица своего. Подобие лиц их — ​лице человека и лице льва с правой стороны у всех их четырех; а с левой стороны лице тельца у всех четырех и лице орла у всех четырех. И лица их и крылья их сверху были разделены, но у каждого два крыла соприкасались одно к другому, а два покрывали тела их. И шли они, каждое в ту сторону, которая пред лицем его; куда дух хотел идти, туда и шли; во время шествия своего не оборачивались. И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня… (Иезекииль, I, 5–13)

Беат разбирает не только основные образы (старцы, животные), но и самые мелкие изобразительные детали, содержащиеся в тексте. Так, четверо животных с шестью крылами и исполненные очей имеют свой облик по чётким причинам: олицетворяя четырёх евангелистов, они прозревают и понимают все божественные тайны, прошлые и будущие. Беат объясняет, почему евангелисты связываются с образами человека, льва, тельца и орла. Марк первым поведал об Иоанне Крестителе, а тот связан с пустыней («потому у него фигура льва»), Лука начинает свой рассказ с Захарии, который — ​священник («поэтому Лука подобен тельцу, поскольку телец олицетворяет священника, так говорит Исайя»), Матфей провозглашает земное и человеческое происхождение Иисуса, отсюда с Матфеем связан образ человека. Иоанн — ​глашатай Слова, с неба сошедшего и в небо вернувшегося, и поэтому он изображается в виде орла.Текст Беата с самого начала предназначался для иллюстрированного издания, тем изобильнее разрисованного, чем в большей степени исходный комментируемый текст напрашивался на перевод на язык рисованных фигур.

Современная экзегетика не приемлет эту фигуративность и воспринимает её как некий исторический шлак, от которого следует очищать текст Иоанна, чтобы его интерпретировать: «Современный западный читатель должен абстрагироваться от наглядности изображаемых автором фигур и сцен. Автор работает с символическим условным материалом, без оглядки на создающиеся фигуративные эффекты. Не следует пытаться вообразить Агнца с семью рогами и семью глазами или Зверя с десятью рогами и семью головами и пытаться понять, как рассажены десять рогов по семи головам. Необходимо воспринимать символы в их интеллектуальном значении и не обращать внимания на то, какое действие они оказывают на воображение. Следовательно, поскольку семь — ​число полноты, семь рогов и семь глаз означают, что Агнец обладает полнотой мощи (рога) и знания (глаза)» (Россано П. Указ. соч. С. 342).Да, в наше время никто не сомневается, что этот текст следует читать именно абстрактно, и что в этой абстрактности состоит замысел автора, творившего в атмосфере еврейской символики, которая вообще чужда изобразительности. Однако столь же несомненно, что для средневекового читателя несомненно было обратное. Средневековый читатель не желал читать этот текст символически, а читал его совершенно наоборот.

Прежде всего дело в том, что средневековому читателю не были знакомы те восточные традиции, на которые опираются современные филологи и в историческом, и в этнографическом отношениях. В средние века, если в книге было написано «семь голов и десять рогов», это так и понимали. Кроме того, уже во времена Беата, а после Беата тем более, мышление посредством образов было наиболее распространённым. Оно было уделом широкой массы неграмотных людей, в том числе знатных и богатых, перелистывавших иллюстрированную рукопись или рассматривавших картины. Это был единственный способ, помогавший понять и запомнить священные тексты. Следовательно, требовалось, особенно для ситуаций обучения, запоминать персонажей и события как визуальные образы, прорисованные в мельчайших подробностях. Чем более чудовищной или чудесной оказывалась подробность, тем сильнее возбуждалось от неё воображение и возрастала страстная тяга к расшифровке. Многочисленные подробности придавали визуальным символам богатство значений, как случается со снами. На этом основаны латинская и греческая мнемонические традиции, которые Средневековью были хорошо известны частично по сохранившимся текстам, частично — ​по пересказам. Мнемоника была необходимым искусством в те времена, когда в быту не существовало книг, и, разумеется, не существовало звукозаписи, так что приходилось передавать сведения из уст в уста и хранить их в памяти. Мнемотехника требовала, чтобы знания, дабы запечатлеться в памяти, связывались с чем-то удивительным и ужасающим.

Перешагнув рубеж тысячного года, Средневековье снова вчитывается в Апокалипсис. Самые рьяные интерпретаторы в двенадцатом веке — ​немцы, от Оттона из Фрайзинга до Руперта из Дейца и Ансельма Гавельбергского. Интереснее всех этот материал выглядит у Гильдегарды Бингенской. В книгах Гильдегарды «Liber sci vias» («Путеведение») и «Книга о творениях божественных» содержатся бесконечные вариации литературного жанра «откровения». Эти страницы исполнены жаркого, безумного, сюрреального мистицизма и включают в себя астрономические видения, видения сфер, кругов, эфирных пространств и небесных городов. Умозрительные зрелища у Гильдегарды сногсшибательны: «Я увидела чистейший свет и в нём человеческую фигуру цвета сапфира, которая сияла блистательным нежным огнём, и тот чистый свет влился в этот нежный огонь, и этот сильный огонь распространился по сверкающему свету, и этот яркий огонь и этот зорный свет охватили фигуру человека и сочетались в едином светоче цельного достоинства и силы» (Путеведение, II, 2, PL 197).

Апокалиптический подтекст у Гильдегарды иногда выступает очень ясно: например, в описаниях Антихриста. Видение, в котором предстоит явиться Антихристу, начинается очень картинно с огненного пса, потом появляются игрений лев, бледный конь, чёрный кабан и серый волк, вплоть до кульминации — ​появления Врага.«Чудовищная, чёрная голова: се грядет сын проклятия, в чудовищном уродстве и чернейшем беззаконии. Глаза его огненные, уши подобны ушам осла, ноздри и пасть как львиные. И среди яростных и пламенных беззаконных метаний, при гнусных звуках возбранения, он побуждает людей к отрицанию Господа, насыщая гадким зловонием их чувства, сжирая с жесточайшей хищностью божественные установления, точа со скрежетом жутчайшие железные зубы; с прожорливой ухмылкой он метит всех тех, кто злополучно преклонит к нему слух, он их метит клеймом порока и безумием злобности» (Путеведение, III, 11, PL 197).

Средневековье — ​это период страданий и беспокойств. Но если до тысячного года голодное, брошенное на произвол судьбы человечество переживало свои страдания и беспокойства пассивно, после тысячного года дело обстоит иначе. В новом тысячелетии общество структурируется. Города становятся независимыми коммунами, и население чётко позиционируется по всему диапазону социального неравенства: богачи, властители, воины, клир, ремесленники, крестьяне, люмпенпролетариат. Именно люмпен-­пролетарские массы и воспринимают Апокалипсис активным образом, в их глазах он описывает путь к лучшему будущему, которого надлежит добиваться, прилагая к этому силы. Конечно же, речь идёт не об организованных социальных движениях, а об анархичных мистических реакциях, нерегулируемых и нечётких, в которых смешиваются ригоризм с разнузданностью и жажда справедливости с мелким бандитизмом.В двенадцатом веке вся Фландрия становится ареной бесчинств банды Танхельма, а в Бретани орудуют банды Евна, называемого также Евдом де ла Стелла. Это группы отчаянных сорвиголов, взвинченных от чумных надежд. Евд провозглашает себя «Царём царей» и заявляет, что он есть «тот, кто должен прийти судить огнём живых и мёртвых и весь сущий мир». В крестовых походах участвовали банды бедняков («босой народ», тафуры), и занимались они убийствами и грабежами. Хуже всего приходилось от них, как и от других лихих людей, евреям: все, начиная с богословов, отождествляли евреев с Антихристом.

Наряду с этим существовало и мнение, что в образе Антихриста выведены церковнослужители. Это толкование было популярно в эпоху протестантской реформы, в особенности в среде таких апокалиптиков, как анабаптисты. Социально обездоленные массы выбирали себе харизматичных предводителей, а себя идентифицировали с истинными насельниками «Града святого и возлюбленного».Это явные отсылки к тексту Апокалипсиса, так же как и образ Вавилона. Изначально образ Вавилона в видении на Патмосе был исполнен исторически мотивированной антиримской направленности, а впоследствии воплотил в себе отрицание государства и установленной власти. Другой общей чертой апокалиптических движений, почти всеобщей, является всяческое попрание интеллекта и культуры.Самая опасная, в глазах средневековых церковников, ересь, вызывавшая самую массовую поддержку и дававшая место самым свободным толкованиям — ​это иоахимитская. Норман Кон определил её как «новую пророческую систему, наиболее влиятельную в Европе вплоть до появления марксизма» (Cohn N. I fanatici dell’Apocalisse. Milano: Comunità, 1965, p. 46). Связи мира Иоахима Флорского с миром Апокалипсиса весьма наглядны. Пророк Иоахим опирался на учение святого Августина о двух городах и при этом вдохновлялся той идеей исторического развития, которую внушал Апокалипсис. Перу Иоахима принадлежит сочинение «Enchiridion in Apocalypsim» («Учебник по Апокалипсису»), по его следам иоахимит Пьетро ди Джованни Оливи создаёт «Postilla super Apocalypsim» («Послесловие к Апокалипсису»), а другие последователи Иоахима комментируют Апокалипсис во множестве эпигонских трактатов.

Их воззрения таковы: эпоха Отца/Завета прошла, эпоха Сына/Благовестия прошла, наступила третья эпоха — ​Святого Духа, истинное тысячелетие, которое близится к скончанию примерно в то же время, когда проповедует Иоахим, то есть приблизительно в 1260 году. Наступает, по мнению Иоахима и иоахимитов, «время народа святого… кому отведено царствие под всякими небесами». Лишь теперь откроется значение древних тайн и только теперь народ Божий увидит вещи в лицо, а не «в зеркале через загадку» («per speculum et in aenigmate», по выражению Алана Лилльского)…«Милленаризм, ожидающий возвращения золотого века, это средневековая форма верования в установление бесклассового общества, в котором государство отомрёт и не останется ни королей, ни князей, ни господ», — ​пишет об этом историк Жак Ле Гофф.Апокалиптические фигуры пригодны для отображения популистски-­коммунистических воззрений. Они присутствуют в манифестах самых разнообразных народных движений, от Кола ди Риенцо до Савонаролы. Историки доказывают, что проповеди Иоахима повлияли и на великих теоретиков общества, обустроенного согласно требованиям истории, где есть место государству в необходимой роли модератора, регулирующего частные разногласия. Иоахим повлиял на таких мыслителей, как Данте и немцы-­идеалисты, Фихте, Шеллинг, Гегель.

Однако в свете нашей темы, в отношении Апокалипсиса, наверное, более интересно проследить не за учением Иоахима, а за ответвлениями от него, в глазах официальной церкви — ​ересями. В ярко апокалиптических выражениях развиваются иоахимитские теории у ригористов-­францисканцев, так называемых полубратьев, а также у иоахимитов-­хилиастов четырнадцатого столетия, возглавляемых фра Дольчино. В их высказываниях и воззрениях на первом плане теория «третьей эпохи»: начинается новое тысячелетие, грядёт скорое скончание света, наступает эра Духа Святого. Понтифики и князья церкви приравниваются к Антихристу.Пророчества Иоахима имели и политический аспект, в них обыгрывался легендарный фон биографии Фридриха II, его предполагаемого воскресения, и в этот ряд встраивались явления всевозможных харизматических лидеров, выдававших себя за воскресшего императора. В начале XVI века один эльзасский апокалиптик, известный под кличкой «Революционер с верховий Рейна», опубликовал «Стоглав», в котором провозглашал себя «Императором чёрного леса и Христом Пришествия», и призывал, как водится, убивать священников и ростовщиков.Апокалиптическая подоплёка сильна у итальянских флагеллантов (XIII век), переселившихся в Германию и создавших там анархико-­мистическое революционное движение. Их процессии длились по тридцать три с половиной дня, а вообще движению полагалось развиваться тридцать три с половиной года, после чего должно было воспоследовать Спасение. Эти борцы с несправедливостью отвергали церковную службу, отождествляли двоих своих усопших предводителей с двумя свидетелями Апокалипсиса и истребляли, разумеется, евреев.

Можно продолжать приводить пример за примером. Средневековье пронизано этими тенденциями: разнообразные группировки отождествляли себя, и только себя с единственной законной церковью и почитали залогом своего исключительного положения ригоризм, который причудливым образом достаточно часто граничил со вседозволенностью, как будто убеждённость в собственной моральной непогрешимости предполагает известную снисходительность к слабостям плоти. Именно апокалиптическая, милленаристская мораль достаточно часто допускала полигамию (так было у анабаптистов, осаждённых в Мюнстере). Промискуитет возводился в ранг свободного стиля жизни.Ближе к концу средневековья апокалиптический милленаризм всё сильнее роднится с политическими религиозными движениями. Историки хилиастических движений указывают на явную апокалиптичность воззрений радикального крыла богемских гуситов (таборитов) и на апокалиптичность всей проповеди Томаса Мюнцера вплоть до финальной трагедии: до крестьянской войны.Позднее идеалы Мюнцера воплотились Иоанном Лейденским в Мюнстере при попытке основать анабаптистское государство. Мюнцер, проповедник эсхатологии и пауперизма, именовал себя в типично апокалиптическом духе «острым серпом, который заточен, чтобы пожать врагов, ибо жатва на земле созрела». Это образ ангела-­истребителя, Аполлиона. Мюнцер основал «лигу избранных», опираясь на образность Апокалипсиса Даниила. Он описал Тысячелетие в эгалитарных коммунистических выражениях, и благодаря этому впоследствии его превозносили историкимарксисты. Своего врага Лютера Мюнцер обзывал Зверем и Вавилонской блудницей. Анабаптисты Мюнстера называли свой город Новым Иерусалимом, предвещали скончание времён в канун Пасхи и величали Иоанна Лейденского «Мессией последних дней». Они полагали, что живут в «Третью эру», и непроизвольно собственной гибелью явили зрелище такой бойни, которая как будто увидена глазами патмосского духовидца, во всей красе: с реками, красными от крови, и с уничтожением половины города, подобно тому как уничтожится половина населения Земли в Судный день.

Апокалиптические элементы присутствуют в квакерских идеях (в 1652 году Якоб Мильнер предсказывает конец света в месяце декабре), у камизаров, у «конвульсионных» янсенистов, для которых учебником жизни был комментарий к Апокалипсису аббата Этемара, и у богемских братьев…Можно было бы продолжать этот ряд сколько угодно. Для нас важно, что даже по поспешному обзору обращений к Апокалипсису ощущается и частота и многовариантность перечитываний великой книги. Одну группу образуют мистические движения в самой простой предрасположенности к мессианическому ожиданию и к личному самосовершенствованию. В другую группу складываются анархико-­революционные движения, харизматичные и террористические. К этим направлениям примыкают пауперистские течения, находящие в Апокалипсисе отголоски собственных чаяний и надежд.Трудно сказать, что преобладало в коммунизме анабаптистов: кровавое визионерство вождей или эгалитарный пафос рядовых. И первые, и вторые были исполнены «апокалиптического духа». Однако «апокалиптический дух» — ​понятие широкое. Лучше воздерживаться от его односторонней трактовки. Апокалиптического духа, если угодно, исполнен и «Коммунистический манифест» 1848 года. Перечитайте текст «Коммунистического манифеста». В некий неблагополучный момент человеческой истории намечается противостояние двух «городов». В данном случае «два города» — ​это два класса, и одному из них суждено восторжествовать над другим, после чего настанет эра справедливости и совершенства. Немало написано и сказано о еврейско-­мессианском компоненте учения Маркса, но даже в отрыве от всех этих подтверждений нашего тезиса бесспорно, что Апокалипсис, будучи первым трактатом на свете, посвящённым исторической эволюции, содержит такую схему противостояний и изменений, которая поддаётся любому смысловому наполнению.

Апокалипсис позволяет выворачивать его так и этак, перевёртывать с головы на ноги те пророчества, которые до определённых пор воспринимались «вверх тормашками». Достаточно лишь сохранять предлагаемую Апокалипсисом динамичную схему, использовать её как открытую форму, всегда почти равнодушную к тем разнообразным содержаниям, которыми её принято заполнять.Умберто ЭкоПеревод с итальянского Елены КостюковичНастоящая публикация представляет собой отрывки из предисловия к иллюстрированному изданию комментария Беата Лиебанского к Апокалипсису от Иоанна (Beato di Liébana. Commento all’Apocalisse. Milano: F. M. Ricci, 1973).