03. Исторические модели мужского здоровья

В доиндустриальном мире здоровье не воспринималось как отдельная сфера жизни, требующая специального внимания. Оно было частью хозяйственной и духовной устойчивости общины, так же как плодородие земли или благорасположение Божье. Наблюдение за здоровьем было распределённым делом: женщина замечала, что с мужчиной что-то не так, видела по его виду, движениям, поведению, информировала старших, те решали, надо ли идти к знахарке или духовнику. Диагностика была основана на чувственном опыте — врач или целитель смотрели на цвет лица, слушали дыхание, ощупывали пульс, осматривали мочу. Не было инструментов, были руки, глаза, опыт, накопленный поколениями и зафиксированный в травниках и молитвах.

Инициатором обращения за помощью в этой системе была семья, и в первую очередь женщины, которые отвечали за уход, поддержание силы мужчины для работы. Артефакты этой эпохи — травники, обряды очищения, запреты на определённую пищу во время болезни, паровые бани.

В России особенно развита была культура банного дела. Банные процедуры рассматривались одновременно как лечение и как профилактика, и русские бани славились тем, что достигали уровня гигиены выше, чем в Европе. Обращение за помощью имело триггеры, очень конкретные: травма, явная потеря трудоспособности, угроза хозяйству если мужчина не может встать с постели три дня подряд, это чрезвычайное происшествие. Но боль, которая не мешает работать, усталость, которая объясняется возрастом или сезоном, расстройства, которые не видны со стороны — всё это оставалось в слепой зоне.

Роль близких была критической, но распределена по полу: женщины проделывали основной уход — готовили лекарственные настои, прикладывали горячие припарки, молились, уговаривали мужчину прислушаться к телу. Мужчины, особенно старшие, которые имели авторитет, давали инструкции держаться ради дела, ради хозяйства, ради семьи.

Контекст был патриархальный, экономика натуральная, объём медицинского знания крайне ограничен. Но был и другой контекст — рекрутчина XVIII и XIX веков, которая заставляла государство интересоваться телами крестьян как материалом для армии, отбирая годных, отправляя негодных домой. Это был первый момент, когда вмешалось государство, когда появилось понятие о том, что тело должно соответствовать чему-то, государственному стандарту, а не просто функционировать для семьи.

Главная опасность этого периода была в том, что хроническая боль, меланхолия, всё, что было внутренним, спрятанным, оставалось совершенно невидимым. Мужчина, который страдал от чувства тоски, внутреннего беспокойства, сложностей в интимной сфере, не имел языка, чтобы описать это, не имел места, куда можно было бы эту боль отнести. Риск был в том, что слабость, открытость, неспособность справиться сами криминализировались через стигму «держись, мужик», как говорит старая пословица. Маркер эпохи: пословица «терпи, казак — атаманом будешь» — боль и молчание как условие успеха, признак зрелости и мужественности

С приходом индустриализации здоровье резко переопределилось: оно стало вопросом производительности, годности к труду, пригодности к военной службе. Армия требовала стандартизированных, измеримых тел, которые соответствовали определённым требованиям. Методы отслеживания здоровья изменились кардинально: вместо домашних наблюдений и семейной диагностики появились фабричные осмотры, армейские комиссии, санитарный контроль. Врач теперь смотрел на мужчину не дома, в контексте его жизни, а в очереди призывников или в медкабинете фабрики, под ярким светом, задавая стандартные вопросы и заполняя графы в журналах.

Инициатор обращения за помощью переместился, теперь это была не семья, а учреждение: армия требовала справки о здоровье, фабрика требовала осмотра при приёме на работу, государство требовало отчётности. Артефакты этого периода — журналы травматизма, медицинские карты призывников, мужские клубы при фабриках, где обсуждались условия труда и охрана здоровья. Триггеры обращения стали более жёсткими и внешними: призыв на военную службу, несчастный случай на производстве, эпидемия. Если в предыдущий период мужчина мог игнорировать боль, потому что она была его частной проблемой, то теперь он не мог пройти осмотр, не пройдя медицинское обследование.

Роль близких в этот период резко сократилась: женщина теперь не решала, нужна ли помощь, — решали врач и начальник. Её роль была более узкой — следить, чтобы мужчина ходил на осмотры, поддерживать его работоспособность, но эмоции, беспокойства, разговоры о боли всё больше вытеснялись в частную, домашнюю сферу и считались женскими, не мужскими делами. Контекст был культом выносливости рабочего и солдата, зависимостью доходов от физической способности трудиться, первыми крупными фабричными реформами, войнами. Физическое состояние мужчины становилось собственностью работодателя или государства, а не его собственным делом.

В слепой зоне остались психические травмы, первичная травматизация человека от условий труда, алкоголизм как способ справиться с условиями, интимное здоровье. Риск этого периода был в том, что боль героизировалась: мужчина гордился тем, что работал с травмой, что не жаловался, что выполнял норму несмотря на боль, и скрывал симптомы перед медкомиссией, потому что боялся потерять работу или не пройти в армию. Маркер эпохи: штамп в документах, который определял судьбу: «годен» или «негоден», красный или чёрный штемпель, который не оставлял места для полутонов, для частичной трудоспособности, для человеческого многообразия.

Советский период принёс радикальное расширение государственного контроля над телом. Здоровье перестало быть даже приватным делом мужчины и его семьи — оно стало объектом государственной системы, вопросом национальной силы и готовности к защите Родины. Первая большая система мониторинга ГТО (готов к труду и обороне), запущенная в 1931 году, была обязательной для всех, от школьников до взрослых мужчин, и охватывала население от 10 до 60 лет. Это была система тестирования физических способностей, разделённая на возрастные группы с нормативами, которые нужно было выполнить для получения значка, получения статуса.

Как отслеживали здоровье? Через диспансеризацию, профилактические осмотры, физкультурные нормы, стенгазеты в цехах и колхозах, радиолекции о здоровом образе жизни. Инициатор был исключительно государство и ведомственная медицина — ты не выбирал, ходить ли на осмотр, ты получал повестку и шёл. Артефакты: медицинские книжки, где отмечались все обследования; стенгазеты, где вывешивали имена тех, кто выполнил нормы ГТО; плакаты, показывающие идеальное советское тело — сильное, мускулистое, готовое; радиопередачи, где объясняли, как правильно упражняться. ГТО включал не только физические упражнения — бег, плавание, лыжи, — но и странные по нынешним меркам испытания: езда на тракторе, прохождение в противогазе, ношение 32-килограммового ящика боеприпасов. Это не была забота о здоровье в современном смысле — это была милитаризация тела, подготовка к войне, переводящаяся в язык заботы о народном благе.

Триггерами обращения стали мобилизация, восстановление экономики, объявленные государством приоритеты. Если в царское время мужчина мог болеть дома и его болезнь была видна только семье, то в советское время его болезнь становилась проблемой профкома, записывалась в отчёты, влияла на план, срывала норму. Роль близких, особенно женщин, кардинально не изменилась, но пополнилась новым смыслом: женщина была «тылом», она поддерживала «боевой дух» труженика, готовила его к ГТО, следила за питанием, мотивировала. Но мужская уязвимость, мужское сомнение, мужская боль всё больше табуировались как недостойные советского человека, как буржуазная слабость.

В этот период развился огромный арсенал средств — антибиотики, вакцины, хирургия, но всё это работало на то, чтобы мужчина быстрее вернулся на производство или на фронт, а не на то, чтобы он был здоров в полном смысле слова. Слепые зоны включали ПТСР солдат, вернувшихся с войны (о психических травмах вообще не было речи), интимное здоровье, растущую алкоголизацию (особенно в позднесоветский период), которая рассматривалась как личный порок, а не как следствие системы. Риск был в том, что отчётность вытеснила заботу: ты должен был пройти осмотр, получить справку, выполнить нормы, но настоящей заботы о твоём благополучии никто не проявлял. Маркер эпохи: доска почёта на производстве, где вывешивались имена передовиков, которые выполнили нормы ГТО несмотря на подорванное здоровье, несмотря на боль

Парадоксально, но к концу советского периода, когда система здравоохранения была развита и в принципе доступна (есть поликлиники в каждом районе, есть доступные врачи), забота о здоровье фактически сбежала из повседневной жизни мужчин. Может быть, потому что система стала воспринимается как должное, может быть, потому что энергия государства переместилась с заботы на контроль, но факт в том, что мужчина этого периода обращался к врачу редко, а если и обращался, то скрывал причину или минимизировал проблему.

Как отслеживали здоровье? Редкие визиты к врачу, медпункт на производстве, который чаще помогал в случае травмы, чем в других ситуациях, разговоры на кухне у жены или мамы, скорее интуитивные, чем основанные на знаниях. Инициатор обращения теперь был распределён: семья, особенно женщина, замечала что-то и пыталась уговорить; профком может быть вмешивался в вопросы охраны труда, но это было эпизодически. Артефакты — плакаты по охране труда на заводах, курилки, где обсуждались проблемы, кухонные разговоры между женщинами, где одна могла посоветовать другой, как заставить мужчину сходить к врачу.

Триггеры были крайние: обморок (потеря сознания на работе), запой (явное нарушение способности работать), угроза увольнения, явная боль, которую уже невозможно игнорировать. Обращение за помощью происходило только после того, как мужчина больше не мог скрывать проблему, после того как окружающие замечали симптомы и начинали волноваться.

Роль женщины-партнёра в этот период кристаллизовалась: она организовывала лечение, записывалась на приём, приводила мужчину к врачу, а он всё время минимизировал проблему, говоря, что «это ничего», что «само пройдёт». Контекст: социальная стигма психиатрической помощи (психиатр — это было клеймо, и мужчина с психпомощью терял статус в глазах общества), производственные гонки (нужно выполнить план), попытка государства бороться с алкоголизмом через моральное давление, которое не сработало.

Слепые зоны расширились: депрессии, которые называли ленью и слабохарактерностью; насилие в семье, которое оставалось приватным делом; ранняя сердечно-сосудистая смертность, особенно заметная после 1970-х годов, когда мужчины начали массово умирать в 50-60 лет, без очевидных причин. Риск был в логике «само пройдёт», которая часто оказывалась ошибочной, и во взаимном покрывании: мужчина скрывал проблему, женщина молчала, окружающие не вмешивались, и результат был часто печальным. Маркер эпохи: тост «за здоровье» за праздничным столом вместо реального визита к врачу.

С падением советской системы здравоохранения и приходом рыночных отношений произошло радикальное переопределение ответственности за здоровье. Государство отступило, финансирование упало, больницы закрывались, появилась частная медицина, доступная только тем, кто мог себе это позволить. Забота о здоровье стала неосязаемым проектом индивида, его личной ответственностью, его выбором, и вместе с тем она стала недоступна для большинства.

Как отслеживали здоровье? Появились домашние приборы для измерения давления, веса; интернет принёс форумы, где люди обсуждали симптомы; появились первые фитнес-трекеры, которые отслеживали шаги и активность. Инициатор теперь был исключительно сам человек — когда он замечал, что что-то не так, когда чувствовал «звоночки» (первые признаки болезни), он мог начать искать информацию в интернете, покупать приборы, или не искать, и предоставить себя судьбе. Артефакты: частные клиники, появляющиеся в больших городах; ток-шоу про здоровье; онлайн-сообщества людей с похожими проблемами; первые умные весы и пульсометры.

Триггеры сместились в сторону страха: страх потери дохода (если я болею, я не работаю, я теряю деньги), панические эпизоды, когда мужчина вдруг понимал, что он смертен. Роль партнёра, особенно женщины, трансформировалась в роль «менеджера заботы»: если раньше она просто уговаривала, то теперь она исследовала интернет, назначала приёмы, решала, какую клинику выбрать. Контекст: культ эффективности, идея, что здоровье — это результат личных усилий, платная медицина, экспоненциальный рост интернета, через который информация о здоровье становилась всё более доступной и одновременно всё более запутанной.

Слепые зоны включали бедные слои населения, которые не могли себе позволить частную медицину и почти потеряли доступ к государственной; одиноких людей, особенно мужчин, которые не имели партнёра, чтобы следить за их здоровьем; мигрантов, которые не говорили по-русски и не понимали систему; пожилых людей, чьё здоровье в рыночной логике считалось менее ценным. Риск был в самолечении — мужчина мог читать в интернете о своих симптомах и предположить худшее, или наоборот, убедить себя, что это ничего, и что стыд перед врачом, которого надо платить, перевешивает необходимость лечения. Маркер эпохи: «здоровье — твоя ответственность», личный выбор, личный риск, личная вина, если что-то идёт не так.

Последнее десятилетие и особенно последние пять лет принесли новый поворот: здоровье окончательно трансформировалось в систему показателей, которые мужчина может видеть на экране своего телефона. Фитнес-трекеры и смартчасы стали массовым явлением, прежде всего в развитых странах. По статистике, в 2022 году глобальный рынок фитнес-трекеров составил 17,3 миллиарда долларов, было продано 101 миллион устройств. В США 30% людей с доходом выше 75 тысяч в год носят фитнес-трекер или смартчас, но только 12% людей, зарабатывающих менее 30 тысяч в год. Примерно 30% взрослого населения используют носимые устройства для мониторинга здоровья.

Как отслеживают здоровье теперь? Через приложения на телефоне, которые собирают данные из фитнес-трекеров, смартчасов, телефонных датчиков. Устройство отслеживает шаги, сердцебиение, сон, стресс, активность на протяжении дня. Данные визуализируются в виде графиков, кольца активности (Apple), цветных зон (Fitbit), числовых показателей. Инициатор уже не человек и не семья и не государство — инициатор это алгоритм, который отправляет уведомления, напоминает о целях, хвалит, упрекает, создаёт азарт. Артефакты этого периода: графики активности, цветные уведомления на экране часов, групповые чаты, где мужчины и женщины соревнуются в количестве шагов, чаты поддержки в приложениях, где люди делятся успехами и неудачами.

Триггеры сместились в сторону метрик: «красные зоны» на графике, падение показателей, неполучение кольца активности — всё это создаёт сигнал, что что-то не так. Но это не сигнал боли или беспокойства, это сигнал системы, и мужчина воспринимает его как требование алгоритма, а не голос своего тела. Роль близких тоже изменилась: теперь они со-наблюдатели и партнёры по челленджам, люди, с которыми мужчина соревнуется в количестве шагов, которые видят его данные и могут комментировать его активность. Это создаёт новую форму социального контроля, но уже через экран, через алгоритм.

Контекст: тело как проект оптимизации, корпоративные программы здоровья, которые отслеживают здоровье сотрудников и дают им скидки на страховку, если они выполняют нормы; пандемия COVID-19, которая ускорила принятие цифровых здоровье-трекеров. Согласно статистике, во время пандемии использование трекеров выросло с 33% в 2019 году до 43% в 2020 году. Люди, впервые начавшие пользоваться трекерами во время COVID-19, в 66% случаев используют их для управления хроническими заболеваниями. 59% пользователей отслеживают шаги, 42% отслеживают результативность тренировок, 37% отслеживают здоровье сердца, 35% отслеживают качество сна. Среди женщин популярно отслеживание фертильности и менструального цикла — 63% женщин отслеживают фертильность и 67% отслеживают менструальный цикл через приложения.

Слепые зоны расширились в неожиданном направлении: технология, которая должна была сделать здоровье видимым, на самом деле скрывает тех, кто вне цифровых экосистем. Пожилые мужчины, мигранты, люди в сельской местности без хорошего интернета, люди с низким доходом, которые не могут позволить себе трекер, остаются совершенно невидимы. Кроме того, цифровые трекеры создали новую проблему — эмоциональную неграмотность: если мужчина полагается на алгоритм, чтобы определить, здоров ли он, то он разучивается прислушиваться к собственному телу, понимать его сигналы, различать между норма и патологией.

Риск состоит в гонке за цифрами: мужчина может игнорировать реальные симптомы, если они не отражаются в метриках, может создавать иллюзию здоровья через выполнение норм трекера, может страдать от невроза оптимизации, когда единственное, что важно, это замкнуть кольца активности. Маркер эпохи: «кольца активности замкнул — значит здоров», или наоборот, прочитал красное число в приложении — значит болеешь, даже если чувствуешь себя нормально.