02. Мужественность, норма и забота

Гегемонная мужественность — это доминирующий социальный порядок, в котором определённый идеал мужской идентичности устанавливает иерархию и структурирует отношения власти. Рэйвин Коннелл, определив этот концепт в своей теории гендерного порядка, показала, что гегемонная мужественность — это культурно идеализированная форма, которая не просто описывает, как ведут себя мужчины, но предписывает, как они должны вести себя, чтобы сохранить статус и получить то, что Коннелл называет «патриархальным дивидендом», привилегией, которая приходит с занятием доминирующей позиции.

Основные компоненты этого идеала включают выносливость, автономию, эмоциональную сдержанность и экономическую успешность: мужчина должен быть сильным, конкурентным, психологически закрытым, иерархически ориентированным. Уязвимость, сомнение, просьба о помощи — всё это кодируется как нарушение этого идеала, как свидетельство того, что мужчина не соответствует стандарту.

Важно отметить, что гегемонная мужественность создаёт не просто один тип мужчин, а целую систему их классификации: есть мужчины, полностью соответствующие идеалу (их немного), есть те, кто пассивно его поддерживает, получая преимущества без полного соответствия, есть те, кто его не приемлет (гомосексуальные мужчины, мужчины, опускающиеся в иерархии по классовым или расовым причинам). Эта структура работает незримо, мужчина не получает инструкцию, а усваивает через социализацию, через игру, через наблюдение, через культурные образцы, что уязвимость несовместима с его статусом.

Михаэль Киммел, углубив эту теорию, показал, что модернизация, капитализм и индустриализм усилили эту структуру, связав мужественность с быстро изменяющимся образом успешного предпринимателя, конкурента, который не может позволить себе показать сомнения. Результат: обращение за помощью в контексте здоровья воспринимается мужчиной как личная слабость и угроза для его социального статуса, а болезнь становится чем-то, что нужно скрывать, а не обсуждать.

Мишель Фуко предложил концепцию биовласти. Системы, при которой государство и экономические структуры управляют жизнью, здоровьем и телами населения не через репрессию, а через стандартизацию и нормирование. Если традиционная власть правила через закон и страх наказания, то биовласть работает через нормы — она создаёт представление о том, что является нормальным, здоровым, продуктивным и ненормальным, болезненным, непродуктивным.

Фуко различает два механизма этого нормирования: нормацию дисциплинарной власти (которая создаёт стандарты через наказание и контроль) и нормализацию биовласти (которая делает определённые состояния желательными через обращение к здоровью, развитию, эффективности). Биовласть возникла с развитием капитализма, потому что ей нужны здоровые, работоспособные тела — не потому что система заботилась о людях, а потому что сильное, функциональное население было экономическим ресурсом.

Поэтому здоровье сразу же кодируется в терминах производительности: здоров тот, кто может работать, не здоров тот, кто нарушает экономический процесс. Это означает, что обращение за помощью допустимо, даже требуется, но только в точке явного отказа организма, когда человек больше не может функционировать. До этого порога боль, усталость, недомогание остаются личным делом, личной ответственностью каждого.

Современный менеджмент здравоохранения и система «экспертного знания» продолжают эту логику: вместо того чтобы говорить о здоровье как о праве на благополучие, система говорит о здоровье как об ответственности индивида. Мужчине предписывается быть предпринимателем своего здоровья, управлять своим телом как бизнесом, где каждое решение — его личный выбор, его личная ответственность.

Эта система создаёт парадокс: забота о здоровье становится необходимой для экономического успеха (и тем самым для реализации гегемонной мужественности), но обращение за помощью воспринимается как признание того, что ты не справляешься сам, что ты не умеешь управлять своим телом, что ты ненадёжный, и экономически, и личностно.

Исследования Уильяма Кортнея, Майкла Аддиса и Джеймса Махалика показывают, что поведение в отношении здоровья — будь то посещение врача, отказ от курения или занятие спортом это не личные привычки, а способ подтверждения мужественности. Социализация мальчиков учит их тому, что мужественность выражается в способности справиться с болью, не жаловаться, продолжить работу несмотря на болезнь, брать риск, доказывать себя через физическое испытание. В результате здоровье-рискующее поведение (курение, алкоголь, игнорирование симптомов) становится формой социального доказывания мужественности, мужчина демонстрирует, что ему не нужна забота, что он может справиться сам, что он твёрдый.

Наоборот, поведение, направленное на сохранение здоровья (частые обращения к врачу, внимание к сигналам тела, использование профилактических мер), кодируется как женственное, осторожное, слабое. Эта система работает так же, как работает групповое давление: когда мужчина видит, что другие мужчины игнорируют боль, продолжают работать, не обращаются к врачам, он приспосабливается.

Кортнея показал, что американские мужчины в среднем имеют более 30 контролируемых факторов, которые повышают риск болезни и смерти, но делают это не случайно, а потому что это подтверждает их идентичность.

Махалик подчеркнул, что социализация мужчин в отношении здоровья фундаментально противоположна здоровье-сберегающему поведению — система буквально обучает мужчин быть менее заботливыми о своём теле. Кроме того, существуют институциональные барьеры: врачи принимают пациентов с 9 до 17, мужчины не могут взять день отпуска, не потеряв часть заработка или статуса на рабочем месте. Но главный барьер глубже это срам, который переживает мужчина, когда приходит к врачу, когда он должен описать симптомы, когда он оказывается в позиции пациента, зависимого, нуждающегося. Это позиция, которая противоречит тому как учат быть мужчиной.

Исследования Аддиса показывают, что многие мужчины, сталкиваясь с психическими проблемами (депрессия, тревога), не обращаются за помощью, а скрывают это, потому что встречаются со стигмой и отсутствием поддержки — социальная среда не даёт им разрешения быть уязвимыми.

Социолог Питер Конрад предложил концепцию медикализации — процесса, при котором социальные, поведенческие и личностные проблемы переопределяются как медицинские, требующие медицинского вмешательства. Медикализация происходит на трёх уровнях: концептуальном (когда общество начинает говорить о проблеме как о заболевании), институциональном (когда организации начинают лечить проблему как медицинскую) и интеракциональном (когда врач переопределяет социальную проблему как медицинскую в беседе с пациентом).

На первый взгляд это может выглядеть как расширение заботы — всё больше проблем позиционируются как медицинские. На самом деле это создаёт эффект перемещения ответственности: если проблема медицинская, то она проблема индивида, а не общества. Депрессия перестаёт быть экономическим кризисом или социальной травмой, она становится химическим дисбалансом, который должен исправить сам пациент с помощью таблеток.

Усталость, низкая мотивация — всё это постепенно становится медицинским вопросом, требующим индивидуального решения, и это очень удобно для системы, потому что убирает взгляд от изменения условий жизни и перенаправляет его на изменение человека.

Неолиберальный режим управления здоровьем доводит эту логику до предела: здоровье становится исключительно личной ответственностью, вопросом индивидуального выбора и дисциплины. Ты толстый — это потому что ты много ешь, ты болеешь — это потому что ты не занимался спортом, ты в депрессии — это потому что у тебя нет позитивного мышления. Государство и институции уходят на второй план, остаёшься только ты и твоя ответственность.

Для мужчины эта система особенно жестока: она соединяет предписание быть сильным, независимым, отвечать только перед собой (гегемонная мужественность) с требованием быть совершенным механиком своего тела (биовласть) и обещанием, что если ты сумеешь правильно себя дисциплинировать, то будешь награждён здоровьем и успехом. Когда же что-то идёт не так — болезнь, депрессия, боль, усталость, мужчина воспринимает это как личный отказ. Он не обращается за помощью потому что медикализация переопределила проблему как исключительно его проблему, и обращение за помощью становится признанием того, что он не смог справиться сам, что он не соответствует идеалу самодостаточного, ответственного мужчины.

Когда цифровые технологии встраиваются в систему здравоохранения и заботы, происходит радикальная трансформация отношений с собственным телом. Дебора Луптон анализирует феномен «квантифицированного я», практику постоянного мониторинга и измерения элементов своей жизни через мобильные приложения, фитнес-трекеры, умные часы.

На первый взгляд это может казаться расширением возможностей: человек получает данные о своём теле, может отслеживать прогресс, видеть паттерны. На самом деле происходит глубокое переопределение того, что такое здоровье и как оно переживается. Здоровье, которое ранее было вещью неуловимой, субъективной, связанной с чувством благополучия и способностью жить так, как ты хочешь, становится полностью объективированным, переводится в числа: шаги, сердцебиение, калории, минуты сна, уровень стресса. Эти числа создают видимость научности и объективности — как если бы мы смогли заглянуть в чёрный ящик тела и увидеть правду.

Но на самом деле они структурируют реальность: если приложение говорит, что тебе нужно 10 тысяч шагов в день, то меньший результат становится неудачей, независимо от того, как ты себя чувствуешь. Появляется цифровая норма, которая может не соответствовать ни твоему телу, ни твоим нуждам, но которая ощущается как объективная правда. Для мужчины это имеет особый эффект: если гегемонная мужественность требовала от него молчаливо справляться с болью, то квантифицированное я требует от него видимости контроля, достижения метрик. Тело становится инструментом, который нужно оптимизировать, а не сущностью, которую нужно слушать и лечить.

Шошана Зубофф предложила концепцию «капитализма наблюдения» — систему, при которой корпорации собирают данные о поведении людей, превращают их в прибыльные продукты, продают их третьим сторонам и используют эти же данные, чтобы манипулировать поведением в собственных интересах. Фитнес-приложение знает больше о твоём теле, чем ты знаешь сам, и эти данные используются, чтобы продавать тебе товары, услуги, идеи. Кроме того, Зубофф описывает технику «архитектуры выбора» и «подталкивания» — систему, при которой приложение не просто показывает тебе данные, но направляет тебя к определённому поведению, часто без твоего явного согласия. Если ты не достигаешь дневной цели по шагам, приложение может отправить тебе уведомление, создать чувство вины, подтолкнуть тебя к действию. Это кажется мелким, но умножить это на миллионы пользователей, десятки приложений, постоянную циркуляцию данных, появляется новая форма управления человеком, которая работает на бессознательном уровне.

Антуанетта Рувруа вводит термин «алгоритмическая управляемость» для описания системы, при которой человек уже не рассматривается как сознательный субъект, способный принимать решения, а как агрегат данных, поддающийся предсказанию и модуляции. Алгоритм знает, что ты будешь делать, раньше чем ты это знаешь, и может управлять твоим поведением, не обращаясь к твоей сознательности. Для мужчины, чьё здоровье было всегда вопросом молчаливого самоуправления, эта система приносит парадоксальное облегчение и глубокий контроль одновременно: облегчение в том, что нет больше нужды прислушиваться к себе, решать, нужен ли врач — алгоритм решит; контроль в том, что этот алгоритм принадлежит корпорации, а не ему

Арли Хохшильд предложила концепцию «эмоционального труда» для описания работы, которую люди проделывают, управляя своими чувствами, чтобы соответствовать социальным требованиям. В отличие от физического труда, этот труд невидим, но требует энергии, истощает, может быть источником страдания. Хохшильд различает эмоциональный труд (оплачиваемый, который люди проделывают на работе) и эмоциональную работу (неоплачиваемую, которую люди проделывают дома и в личных отношениях).

Мужчина с детства учится проделывать определённый вид эмоциональной работы: подавлять, скрывать, не выражать уязвимость, страх, боль. Это не просто воспитание в смысле учёбы, это глубокая интернализация, вплетение в самого себя культурного требования быть сдержанным.

Хохшильд описывает три техники эмоциональной работы: когнитивную (переосмысление события так, чтобы изменить чувство), телесную (управление через дыхание, движение, физическое состояние) и выразительную (контроль над тем, что ты показываешь другим). Мужчина овладевает всеми тремя: он переосмысляет боль как «не такая уж и важная», управляет своим телом так, чтобы не дрожать, улыбается и говорит, что всё в порядке.

Эта система работает, пока мужчина не заболеет. Когда появляется боль или симптом, которые трудно скрывать, мужчина сталкивается с дилеммой: либо продолжить эмоциональную работу (игнорировать, скрывать, переосмысляя симптом как временный или неважный), либо обратиться за помощью, что означает нарушить культурный режим сдержанности, открыть уязвимость, признать, что ему нужна забота. Большинство выбирает первое — продолжить скрывать, потому что язык описания дискомфорта, язык просьбы, язык уязвимости либо отсутствует, либо кажется ему чужим и унизительным.

Хохшильд показывает, что эмоциональные режимы это не индивидуальные психологические явления, а социальные системы, которые функционируют для поддержания определённого порядка. В нашем случае эмоциональный режим сдержанности у мужчин функционирует для поддержания иерархии: мужчины, которые остаются спокойны, не жалуются, продолжают работать, воспринимаются как сильные и надёжные, и им доверяют власть.

Система требует этой сдержанности и вознаграждает её. Поэтому когда мужчина думает об обращении за помощью, он думает не только о медицинской проблеме, он думает о том, что это означает для его позиции в социальной иерархии, о том, как это будет воспринято, кем он станет, если признает, что нуждается в помощи.

Невозможно говорить о мужском здоровье и обращении за помощью, как если бы это были универсальные явления, одинаковые для всех мужчин. Концепция интерсекционности, разработанная Кимберле Крэншоу и развитая многими исследователями, показывает, что социальные неравенства не складываются просто, а взаимодействуют, создавая сложные паттерны включения и исключения из систем заботы.

Мужчина одновременно является мужчиной, но также принадлежит к определённому классу, возрастной группе, этнической группе, имеет определённый образ жизни и историю. Каждый из этих факторов отдельно влияет на доступ к здравоохранению, но вместе они создают совершенно разные реальности. Например, богатый молодой мужчина может позволить себе купить лучший фитнес-трекер, нанять личного врача, взять время отпуска для медицинского обследования; бедный мужчина, живущий в сельской местности, может не иметь доступа к врачам вообще. Мигрант может не знать языка, не доверять системе здравоохранения, опасаться миграционных последствий обращения в больницу. Пожилой мужчина может восприниматься как менее продуктивный, менее важный для экономики, и система здравоохранения может уделять ему меньше внимания. Мужчина из этнического меньшинства может столкнуться с дискриминацией, со стереотипами о том, как выглядит и ведёт себя мужчина его этнической группы, что может отразиться и на его здоровье.

Исследования показывают, что при пересечении нескольких категорий неравенства неравенства усиливаются, а не просто складываются. Молодой бедный мигрант находится не просто перед суммой препятствий, а перед их взаимным усилением: его нежелание обращаться за помощью может быть связано не только с гегемонной мужественностью, но и с классовым опытом (недоверие к учреждениям), и с миграционным статусом (страх), и с языковым барьером, и с молодостью (недостаток опыта с системой). Эти факторы переплетаются так, что простое расширение доступа к цифровым инструментам здравоохранения может помочь одним и совершенно не помочь другим — или даже ухудшить ситуацию для тех, кого уже исключают из сетей заботы

Поэтому при разработке решений, направленных на преодоление задержки мужчин с обращением за помощью, необходимо учитывать, как гегемонная мужественность, биовласть, медикализация, цифровые технологии и эмоциональные режимы взаимодействуют с классом, возрастом, региональным расположением, статусом иммигранта и другими факторами, создавая разные траектории доступа и исключения из систем заботы.